Книга Калинова Усадьба, страница 113 – Алла Титова

Он работал, не думая ни о чём. Только о том, как ровнее прибить доску, как подпереть прогнувшуюся балку, как вытащить тяжёлый ящик с ржавыми скобами. Тело двигалось само, привычное к труду, а мысли — они отступали, затихали, уходили куда-то на задний план.

Только иногда, когда он останавливался перевести дух, перед глазами вставало её лицо. Зелёные глаза, рыжие волосы, твёрдый голос: «Лучше быть нищей, чем игрушкой, даже если твоей».

Он зажмуривался, тряс головой — и снова брался за топор.

К вечеру, когда солнце уже село, а небо на западе окрасилось в багровый, Данияр выбрался из амбара, сел на траву, вытер пот со лба. Руки горели, ладони саднили, но внутри было… пусто. Не та, страшная пустота отчаяния, которая разрывала его в первые дни, а другая — чистая, выметенная, готовая к новому.

Он посмотрел на свои ладони. Кровь запеклась на сбитых костяшках, мозоли вздулись белыми пузырями. Хорошая работа. Честная.

Ветер стих. На небе, сквозь разрывы туч, показались первые звёзды. Данияр поднял голову, долго смотрел на них, не мигая. И вдруг понял.

Он не будет жениться на Злате.

Не потому, что она плохая. Не потому, что он её ненавидит. А потому, что это ложь. Ложь перед собой, перед Параскеей, перед этой девушкой, которая ждёт от него спасения, а получит — что? Холодную постель? Пустые обещания? Формального мужа, который будет смотреть сквозь неё?

Она не заслужила этого. Никто не заслужил.

Данияр встал, отряхнул штаны. Ноги затекли, спина ныла, но на душе стало легче. Он ещё не знал, как скажет отцу. Не знал, чем это кончится. Знал одно: жить в лжи он больше не может.

— Сегодня — спать.

Впервые за три дня. Он пошёл в дом, не оглядываясь. За спиной оставался починенный амбар, разбросанные доски, запах дерева и пота.

После недели дождей выглянуло солнце, сухое, яркое, по-летнему щедрое, хотя в воздухе уже чувствовалось холодное дыхание близких заморозков. Данияр стоял посреди поля и смотрел на подсолнухи.

Они росли за оврагом, на дальнем клине, куда он забрёл, проверяя, как идут полевые работы. Подсолнухи были огромные, выше человеческого роста, с тяжёлыми чёрными шляпками, полными спелых семечек. Солнце золотило их лепестки, и казалось, будто поле горит жёлтым огнём.

Данияр сорвал одну шляпку, покрутил в руках. Семечки крупные, тугие, маслянистые на ощупь. Хороший урожай.

— Масло давить можно, — сказал он вслух, хотя рядом никого не было.

Мысли его текли медленно. После той ночи, когда он вернулся из Низины, работа стала единственным спасением. Он чинил амбары, таскал брёвна, латал крыши — делал всё, чтобы усталость валила с ног и не оставалось сил думать. И это помогало. Почти.

Но сегодня, стоя среди подсолнухов, он вдруг отчётливо понял: надо заняться делом. Настоящим, хозяйским. Чтобы не просто забивать гвозди, а строить что-то новое. Отец стареет, хозяйство нуждается в молодых руках, в свежих мыслях. А он, Данияр, — старший сын. И если уж суждено ему жить без Параскеи — так хоть будет чем гордиться.

Маслодавилка, — подумал он. — Хорошая, железная, как у ремесленников в Сумерье видел. Своя была бы — и масло своё, и продавать можно.

Он развернулся и пошёл к усадьбе, где отец, как обычно в это время, сидел в кабинете с бумагами.

* * * * *

Богояр поднял голову при виде сына. В глазах его мелькнуло что-то — может, удивление, может, надежда. В последние дни Данияр избегал разговоров, ходил мрачный, молчаливый. А тут сам пришёл.