Книга Калинова Усадьба, страница 10 – Алла Титова

Он лежал, глядя в потолок, и перед глазами снова вставало вчерашнее. Рыжие волосы. Зелёные глаза. Испуг, сменившийся любопытством. Он перебирал в памяти каждое мгновение, каждую деталь, и сердце начинало колотиться чаще, будто он не лежал на лавке, а снова стоял под яблоней, боясь спугнуть видение.

Вставать не хотелось. Но в доме уже зашевелились: где-то хлопнула дверь, загремели ухваты в печи, мать запричитала на кухне, выговаривая кому-то из челяди за вчерашнее. Данияр натянул штаны, сунул ноги в сапоги, накинул чистую рубаху — ту, что мать приготовила с вечера, белую, с вышивкой по вороту. Волосы пригладил ладонью, заправил за уши.

Из горницы вышел, когда мать уже накрывала на стол. Пахло свежим хлебом, топлёным молоком, жареным салом — домашним, сытным, уютным. Мирослава окинула его быстрым взглядом, осталась довольна.

— Садись, сынок. Завтракать будешь.

— Не хочется, матушка.

— Как это не хочется? — она всплеснула руками. — С дороги отъесться надо, а ты «не хочется». Садись, говорю!

Он сел, взял ложку, принялся за кашу, хотя кусок в горло не лез. Мысли были далеко. Мать что-то говорила, перечисляла, что сегодня надо сделать, но он слушал вполуха, кивал, и всё ждал, когда можно будет уйти.

Гаяна прибежала заспанная, с растрёпанной косой, плюхнулась рядом, потянулась к пирогу. Данияр погладил её по голове, она улыбнулась, но он уже смотрел в окно, на сад, где за зелёной стеной яблонь скрывалось то, что манило его с самого пробуждения.

— Пойду пройдусь, — сказал он, едва доев.

— Опять? — мать поджала губы. — Хоть бы брата с собой взял. Радослав! — крикнула она в сени. — Радослав, поди сюда!

Радослав появился на пороге — сонный, лохматый, рубаха нараспашку. Взглянул на брата, на мать, зевнул.

— Чего?

— Пойди с братом, прогуляйтесь. А то он всё один да один, ровно неприкаянный.

— Да ну, — отмахнулся Радослав. — Жарко. Я лучше посплю ещё.

Он зевнул ещё раз и скрылся в своей горнице. Мирослава покачала головой, но настаивать не стала. А Данияр уже был на крыльце.

* * * * *

Солнце поднялось высоко, и жара стояла плотная, липкая. Даже в тени амбаров воздух дрожал, нагретый, густой, пахло навозом, нагретой смолой с крыш, сухой пылью. Куры зарылись в труху под забором, лениво перебирая крыльями, собака спала в конуре, высунув язык. Данияр миновал двор, толкнул калитку сада, и его накрыло другой жизнью.

Здесь было прохладнее. Высокие яблони смыкали кроны, создавая зелёный шатёр, сквозь который солнце пробивалось редкими золотыми лучами. Пахло землёй, нагретой за день, прелыми листьями прошлогодними, цветущей мятой, что разрослась у стволов. Где-то в траве неумолчно стрекотали кузнечики, над головой гудели шмели, перелетая с цветка на цветок. Тропинка, знакомая с детства, вела в глубь сада, мимо старых, корявых стволов, мимо кустов крыжовника, что уже отплодоносил и стоял серый, пыльный.

Данияр шёл не спеша, хотя сердце колотилось где-то в горле. В руке он сжимал ветку, сорванную у калитки, и машинально сбивал ею высокую крапиву, что лезла на тропу. Вчера он нашёл её здесь, у рябины. Сегодня придёт ли? А если нет? Если испугалась?

Он свернул к оврагу, где росла та самая рябина, и замер.

Она была там.

Сидела на траве, поджав под себя босые ноги, и перебирала яблоки в большой плетёной корзине. Корзина была старая, потрёпанная, с обломанным краем, но полная — доверху навалены зелёные, ещё жёсткие яблоки, кое-где с румянцем на боку. Рядом лежал выцветший платок, который она, видно, сняла, когда пришла сюда, и теперь рыжие волосы свободно падали на плечи, на спину, закрывая лицо. Она напевала что-то тихонько, негромко, и голос у неё был чистый, тонкий, как струйка воды.