Книга Дракон с ... изъяном, страница 84 – Елена Байм

Я замерла, боясь двинуться с места, боясь дышать. В голове шумело: «Что ты делаешь, Мира? Останови его!» — но тело не слушалось, оно словно жило отдельно, выгибаясь и подставляясь ему под его горячие ласки.

А потом его колено грубо раздвинуло мои ноги, и я почувствовала, как в меня уперся значительных размеров бугор — твердый, пульсирующий. Меня забила нервная дрожь.

— Прошу… не надо, — выдохнула я, и голос сорвался. — Рагнар, умоляю. Прошу тебя, остановись.

На мое счастье, дракон меня услышал.

Он замер. На мгновение повисла тишина. Затем он резко скатился с меня, вскочил с кровати, одним движением распахнул окно. Холодный ночной воздух ворвался в комнату, задув свечи. И в следующий момент в небо взмыл зверь — огромный, темный, растворившийся в ночи быстрее, чем я успела моргнуть.

А я осталась лежать на кровати. Одна.

Одна в разорванном белье, среди сбитых простыней. И горько плакала.

Слезы текли сами собой — горячие и безутешные. Я плакала от стыда, от злости на себя, оттого, что перешла черту, которую не стоило переступать, что Мисс Фридман оказалась права. Я сама разбила свое несчастное сердце.

Я ведь знала, что он скоро женится. Генерал ничего мне не обещал. Ни единого слова, ни единого намека на будущее. Я сама пришла. Сама спровоцировала. Сама полезла на рожон, дразня зверя, уверенная, что смогу управлять огнем.

Мне было больно. Очень. Так, что хотелось выть в голос.

Но я сильная. Я — сильная. — прошептала это себе раз, другой, третий, как заклинание, и усилием воли заставила себя встать.

Руки дрожали, ноги подкашивались, но я встала. Подобрала остатки корсета, прикрыла грудь разорванной тканью и на негнущихся ногах побрела к себе.

По пути накинула на себя первое, что попалось под руку — его камзол, брошенный на полу и, стараясь не думать ни о чем, выскользнула в коридор.

Оказавшись в своей комнате, я заперлась на засов, сбросила с себя изорванный наряд и уставилась на него — шелк, кружево, еще недавно такое красивое, теперь напоминало мне о моей ошибке и моей трусости.

И меня накрыло.

Я схватила ткань и принялась рвать ее на мелкие куски. С остервенением, с хриплым рычанием. Я рвала этот проклятый наряд, в котором пришла к нему, в котором дразнила его, в котором чуть не отдалась — и вместе с ним пыталась разорвать свою глупую, свою нелепую, свою безнадежную любовь.

Минут через тридцать мне полегчало. Дышать стало легче, слезы наконец иссякли. Я умылась холодной водой, привела себя в порядок — умыла лицо, расчесала спутанные волосы, — и села за стол.

Написала короткую записку, всего одно слово: «Прости».

Взяла листок, вышла в коридор и, стараясь не шуметь, сунула записку под дверь его спальни.

Всю ночь я так и не спала.

Я просто лежала в кровати, глядя в потолок, и ни о чем не думала. Ни мыслей, ни чувств — только пустота, как колодец без дна.

На завтрак я не вышла. На обед — тоже.

Дважды ко мне приходила мисс Фридман. Стучала, звала, спрашивала, все ли в порядке. Я отвечала сквозь дверь, что просто болит голова, что женские дни, что я ничего не хочу. Но когда она в третий раз постучала и, не получив ответа, пообещала выломать дверь, пришлось встать и открыть.

Увидев мое зареванное лицо, она охнула, шагнула внутрь, прикрыла за собой дверь и молча села на кровать. Затем обняла меня. Крепко, по-матерински, прижимая мою голову к своей груди.