Книга Бракованная адептка драконьего куратора, страница 69 – Алекс Скай

Ректор резко повернулся к ней.

— Магистр Сор, вы забываете своё место.

Она посмотрела на него спокойно.

— Нет, магистр Тарс. Я слишком долго его помнила.

В зале снова прошёл шёпот. Но теперь он был другим. Не радостным, не злым, не насмешливым. Люди пытались привыкнуть к мысли, что порядок, перед которым они склонялись, всё это время мог быть не честью, а удобным молчанием.

Ректор поднял жезл.

— До решения полного Совета я приказываю закрыть зал.

Серебряные линии у дверей вспыхнули.

И тут академический камень ответил.

Не громом. Не ударом. Просто светом. Серые линии поднялись от пола к стенам, прошли по витражам, коснулись гербов драконьих родов и остановились на ректорском знаке над кафедрой. Бело-золотая печать Тарса дрогнула, потемнела и рассыпалась в тонкую пыль света.

Ректорская власть в Главном зале не исчезла навсегда. Камень не выносил наказаний. Но он сделал другое.

Он отказался подчиниться приказу человека, чья клятва хранителя оказалась ложной.

Вот это поняли все.

Рейнард опустил руку. Защитный круг остался на месте ещё несколько мгновений, затем растворился, не нарушив ни одной линии. Он сделал шаг ко мне, но остановился у границы, ожидая не разрешения Совета, а моего взгляда.

Я кивнула.

Только тогда он вошёл в круг.

— Испытание завершено, — сказал он. — Клятва куратора выполнена. Илария Вейн доказала, что её метка не разрушает драконьи клятвы.

Он повернулся к Совету.

— Теперь очередь Академии доказать, что её собственные клятвы ещё чего-то стоят.

Эти слова стали последним камнем, упавшим на чашу, которую ректор уже не мог удержать.

Совет не стал честным сразу. Так не бывает. Люди, слишком долго прятавшиеся за властью, не просыпаются за одну минуту другими. Они спорили. Требовали перерыва. Пытались заменить признание “временным пересмотром”, давление на меня — “родовой заботой”, подлог в летописях — “ошибками прежних хранителей”. Но теперь каждую фразу слушал зал, полный свидетелей. И за каждой фразой стоял академический камень.

К вечеру решение было вынесено.

Не красивое. Не справедливое до конца. Но первое настоящее.

Эдвин Тарс лишался ректорской печати до полного разбирательства старших магистров и родового суда хранителей. Все документы, касавшиеся пепельной ветви, переходного реестра и исключения серых меток из академического права, подлежали раскрытию для проверки. Решения о моей непригодности, угрозе обучения и ограничении пепельного отклика отменялись как вынесенные с нарушением полноты сведений.

Род Вейн получил официальный выговор Совета за давление на признанную адептку и попытку передать мою судьбу через опекунское ходатайство после уже начатого академического испытания. Северин Вейн принял решение с лицом человека, который запомнит не урок, а унижение. Но подпись поставил.

Барон Роум покинул зал раньше оглашения последней части, сославшись на дела своего дома. Никто его не удерживал. Иногда лучший итог для человека, привыкшего торговаться чужой свободой, — остаться без предмета торга при всех.

С Морвейнами Совет поступил осторожнее. Их не сломали. Не изгнали. Не превратили в карикатурных злодеев из уличной пьесы. Но род временно отстранялся от влияния на академические испытания, проверки меток и свидетельские комиссии. Селеста Морвейн лишалась статуса старшей свидетельницы потока до конца учебного года и должна была пройти общий курс клятвенной этики без родового поручительства.