Книга Бракованная адептка драконьего куратора, страница 15 – Алекс Скай

— Очень утешительно.

— Я не верю в жалость, Илария. Она делает людей мягкими там, где им нужна прочная спина.

— А во что вы верите?

Он посмотрел на серую метку на моей руке.

— В клятвы, которые выдерживают проверку.

И ушёл.

Я осталась в галерее одна, в серой форме кандидата, с гудящими ногами, с меткой, которая умела видеть больше, чем должна была, и с пониманием, что первое занятие я не выиграла.

Но зал перестал смеяться.

Иногда для начала этого достаточно.

Старое западное общежитие встретило меня дверью, которая явно пережила больше унижений, чем большинство адептов Академии.

Она была тяжёлой, тёмной, с облупившимся серебряным знаком над косяком. Когда-то знак, наверное, изображал крыло, кольцо и пламя, но теперь крыло стерлось почти полностью, кольцо треснуло, а пламя больше походило на кривую вилку. Надпись под ним читалась с трудом:

«Корпус временного размещения».

Очень вежливый способ сказать: сюда селят тех, кого больше никто не хочет видеть рядом.

Я остановилась перед дверью и посмотрела на сопровождавшую меня девушку из канцелярии. Та была на пару лет старше, в тёмной академической мантии с узкой серебряной каймой. Имени она не назвала, и за всю дорогу сказала мне только три фразы: “За мной”, “Не отставайте” и “Распишитесь здесь”. Видимо, общение с бракованными кандидатками не входило в её представление о счастливом дне.

— Это точно моё общежитие? — спросила я.

Девушка бросила взгляд на лист в своей папке.

— Временное размещение кандидатов с неподтверждённым статусом, адептов без факультетского закрепления и лиц, ожидающих решения академического Совета.

— Звучит уютно. Почти как “место для тех, кому не рады”.

Она впервые посмотрела на меня не поверх головы, а прямо.

— В Академии рады тем, кто приносит ей честь.

— Тогда неудивительно, что дверь такая грустная. Ей, наверное, давно никто не приносил.

На её лице мелькнуло что-то похожее на раздражение, но спорить она не стала. Просто коснулась ключом замка. Тот щёлкнул, дверь нехотя открылась, и изнутри потянуло холодным камнем, старым деревом и пылью, которую слишком долго гоняли из угла в угол, не побеждая окончательно.

— Третья комната слева на втором этаже, — сказала девушка. — Постельное вы получите у смотрительницы. Ужин — в малой трапезной до седьмого удара. На общие залы старших факультетов вход запрещён. В библиотеку — только по разрешению куратора. На тренировочные площадки — по расписанию боевого крыла. Самовольный выход за пределы западного корпуса после девятого удара считается нарушением испытательного срока.

Она говорила быстро, будто боялась, что если задержится, её тоже здесь оставят.

— А дышать можно без разрешения? — уточнила я.

— Пока да, — ответили изнутри.

Голос был женский, насмешливый и совсем не канцелярский.

Девушка из канцелярии поджала губы, сунула мне тонкую деревянную бирку с номером комнаты и почти сбежала по коридору обратно, оставив меня на пороге.

В холле старого западного общежития горели три лампы из шести. Лестница наверх скрипела, хотя была каменной, и это уже внушало уважение к её таланту. У стены стоял длинный стол с царапинами, на подоконнике дремал серый кот с одним белым ухом, а рядом с лестницей сидела девушка с короткими каштановыми волосами, закинутыми за уши, и чинила ремешок на ботинке.