Книга Маркиза ДЭруа, страница 32 – Надежда Соколова

Знакомая, леденящая тревога снова сжала мой желудок в тугой узел. Визит таких людей, игроков на самой вершине власти, редко сулил что-то простое и безобидное. Они были рождены и воспитаны в самой гуще сложной, безжалостной и амбициозной династической игры, правила которой я лишь едва начинала смутно различать. И теперь, волей случая или чьей-то воли, эта чужая, опасная игра приходила прямо к моему порогу.

Я сидела в книгохранилище до самого позднего вечера, пока за свинцовыми стеклами окон не стемнело окончательно, поглотив очертания парка, и пока одна из служанок не принесла несколько толстых восковых свечей в массивных серебряных подсвечниках, чей мерцающий свет рождал на стенах причудливые, пляшущие тени. Я вгрызалась в запутанные, как клубки змей, родословные правящих семей Империи, в которых то и дело всплывали темные пятна — внезапные отравления, предательства, браки по холодному расчету и подозрительно своевременные смерти вполне здоровых еще вчера людей. Я повторяла, как заклинания перед страшным ритуалом, сложные, незыблемые правила придворного этикета: кто, кому и на сколько градусов должен склонить голову первым, как правильно представить гостей разного ранга, чтобы никого ненароком не унизить, какие темы — политика, религия, финансы — категорически запрещено поднимать в светской беседе и тому подобную муть. Буквы постепенно начали расплываться и плясать перед моими уставшими глазами, сливаясь в единые серые, бессмысленные линии, но я с силой терла виски и заставляла себя концентрироваться, сжимая в пальцах перо до побелевших костяшек. Я читала снова, снова и снова, пока слова не переставали иметь какой-либо смысл.

В конечном итоге я, так и не поужинав, побрела в спальню и улеглась спать. Одна мысль о еде вызывала приступ тошноты. В горле стоял тугой, никак не проглатываемый ком тревоги, а в висках отдавалась тупая, монотонная боль от многочасового напряженного чтения при тусклом, обманчивом свете свечей. Желудок болезненно сжимался от нервного голода, но мне было совершенно не до его капризов — все мысли занимала лишь одна, навязчивая и пугающая: завтра.

Ночью мне снилась всяческая муть. Беспокойные, обрывистые, как лоскуты разорванного полотна, сны, в которых я увязала по колено в зловонных, черных, бездонных болотах, тянувшихся до самого горизонта, и пыталась бежать от невидимых, но неумолимо приближающихся преследователей, чье тяжелое дыхание я слышала за спиной. Потом я безнадежно пыталась найти выход в бесконечных, темных, сырых каменных лабиринтах, где стены с грохотом сдвигались, едва я проходила, захлопывая ловушки и отрезая пути к отступлению. А затем — резкий, кинематографичный поворот, и я уже металась, уворачиваясь от свистящих, как змеи, стрел, которые пускали в меня невидимые, но смертельно умелые лучники из непроглядной густой тьмы. Во сне я физически, до тошноты, чувствовала леденящий ужас, свинцовую тяжесть в ногах и бешеный стук собственного сердца, готового вырваться из груди.

Проснулась я еще до рассвета, в ледяном, липком поту, с прерывистой одышкой и в отвратительном, зловещем настроении. Одеяло было сбито в беспомощный комок у моих ног, а подушка валялась на полу — видимо, я ворочалась и боролась с невидимыми врагами всю ночь, не находя покоя. Голова раскалывалась на части, глаза слипались и саднило, а на душе лежала тяжелая, давящая тревога, будто я и правда провела всю ночь в изнурительном бегстве, а не в безопасности собственной мягкой, дорогой постели. Первые бледные, слабые лучи солнца, робко пробивавшиеся сквозь щели в плотных шторах, не сулили ничего хорошего — они лишь безжалостно приближали момент неминуемой встречи с пугающей неизвестностью.