Книга Маркиза ДЭруа, страница 19 – Надежда Соколова

Что-то в моей душе, еще не до конца очерствевшей от внезапно свалившейся знатности и ответственности, болезненно сжалось. Жалость? Да, безусловно. Но не только. Возможно, в глубине я увидела в ней отражение самой себя — такую же чужую, потерянную и совершенно беспомощную в этом новом, пугающем мире. Только мне, волею абсурдного случая, повезло несравненно больше — я проснулась в шелках и бархате, маркизой в собственных владениях.

— Хорошо, — сказала я тогда, чувствуя, как внутри что-то щелкает, и с усилием поднимая с колен рыдающую Дарису. — Пусть остается. Договорились.

С тех пор Эрика жила в усадьбе. Сначала она дичилась каждого шороха, вздрагивала от резких движений и говорила только «да», «нет» и «благодарю», и то чуть слышным шепотом. Но постепенно, в тишине библиотеки, за совместным чтением всенародных саг или за разбором гербария, лед начал понемногу таять. Она оказалась на удивление умной, сообразительной и, что поразительнее всего, для девушки из такой семьи — начитанной, знающей буквы и цифры, научившейся всему сама, по старым книгам, что валялись на чердаке их хижины. И сейчас ее желание отсидеться в своей скромной комнатке под крышей, пока весь дом полон чужих, шумящих гостей, было более чем понятно. Ее тихий, только начавший формироваться мир еще не был готов к новому столкновению с жестокостью и фальшью моего шумного, алчного клана.

Завтракать пришлось с родней, куда же деться? Я же радушная, образцовая хозяйка, обязанная соблюсти приличия до самого конца, до момента, когда последний экипаж скроется за воротами. Надо было лично убедиться, что гости остались если не искренне довольны, то хотя бы искусно это изображают; что они все до единого, без малейшего исключения, покинут усадьбу в ближайшие пару часов, и, что было немаловажно в свете прошлых визитов, что никто ничего не прихватил с собой «на память» или «по забывчивости» — будь то серебряная солонка, позолоченная ложка или вышитая шелками диванная подушка.

Так что ровно к нужному времени, давая всем возможность немного проспаться и прийти в себя после вчерашних возлияний и обильной еды, я с безупречным видом вышла в малую, солнечную столовую, где был накрыт утренний стол. На губах, словно вырезанная изо льда, застыла та самая, отрепетированная до автоматизма, светская и совершенно безжизненная улыбка, не достигающая глаз.

Завтрак, в отличие от пышного, почти языческого ужина, был скромнее, но все же тонко изысканным: на накрытых белоснежными скатертями столах стояли серебряные подносы со свежими, еще теплыми, издающими соблазнительный аромат сливочного масла круассанами и сдобными булочками, фаянсовые тарелки с аккуратно нарезанным прозрачным холодцом с чесноком и нежной запеченной телятиной с розмарином, дымящиеся глиняные горшочки с овсяной кашей на густых деревенских сливках, щедро приправленной корицей и изюмом, изящные фарфоровые вазочки с янтарным абрикосовым вареньем и густым, темным гречишным медом, а также высокие стеклянные кувшины с парным молоком, свежевыжатым мутным яблочным соком и легким, игристым сидром.

Гости, несколько помятые, с отеками на лицах и притихшие, молча клевали носами над своими тарелками, изредка перебрасываясь короткими, бессмысленными фразами. Первой, как всегда, нарушила тягостное молчание тетушка Аделаида, с театральным изяществом отхлебнув крепкого черного чая из тонкой фарфоровой чашки с позолотой.