Книга Шаманка поневоле, страница 46 – Shy Hyde

Решаю, что всё же офисы. Ладно. Бывший китайский торговый город украшает вывеска на китайском. Реально, будто в прошлое попала. Эдакий Красноярск начала нулевых с некоторыми отклонениями от привычного уклада. Уже ноябрь, а вокруг ни снежинки. Только что холодно.

— На остров можно сходить?

— Нельзя.

Вздыхаю.

— На мост?

— Можно.

Идём. Енисей-батюшка совсем замёрз. Лёд. Непривычно. Он ведь не замерзает на зиму в наших краях. На льду рыбаки сидят у прорубей. А больше людей не видать, кроме нас с Витальевной, никого. Город будто вымер. Или уснул.

Возвращаемся на площадь. На филармонии ни одной афиши. Оно и немудрено, если тут петь нельзя, танцевать нельзя — ничего нельзя.

— А что здесь? — киваю на храм искусства моего города.

— Храм, — понуро отвечает Витальевна.

— Зайдём внутрь? — хочу посмотреть на любимое здание в этом мире.

— Нельзя, — Витальевна тащит меня прочь.

Пройдя всю улицу Мира, я заметила только другие вывески. Архитектура, да все здания — на месте. Будто я и не попадала никуда. Только вот прохожих мало, а транспорта нет вообще. Театры зато на месте, хотя там совершенно другие заведения. Точнее даже сказать, жилища. Витальевна что-то рассказывала мне то ли про князей, то ли про драконов. Я не успевала воспринимать информацию. Вертела головой и думала о своём. О Кольке, о наших прогулках по центру города. Скучаю и люблю. Как он там без меня? Вот бы весточку послать.

На обратном пути нас настигает сильный пронизывающий ветер. Прячемся переждать у Витальевны дома, возле краевой администрации, правда, в этом мире здесь живёт семейство Брег. А вместо Ленина на площади стоит памятник какой-то женщине в меховой шубе. Снегурочке, наверное. Такую же я видела на площади Мира вместо командора Резанова.

— Товарищ Витальевна, а здесь есть почта? — спрашиваю в надежде, что моё послание Кольке преодолеет грань между мирами и попадёт ему прямо в руки.

— Нет. Здесь всё передают через гипноз и сны. Обряд нужен.

— Научите?

— Я не умею. Милька умеет.

Упс!

— Да живая Милька, — успокаивает меня Витальевна, после того как я в слезах и с рыданиями рассказала, что погубила её внучку. — Что ей будет-то от человечки?

— Но она... не дышала. И...

— Знала она, что тебя поставют. Вот и притворилась, чтоб тебе билет дали. А самой ей в покоях пожить да с едой усиленной. С иродами ентими на морозе не ходить.

— Правда? С Камилой всё хорошо? Вы видели её?

— Хорошо с ней. Не видела. Анакондовна сказала.

— А про меня она как узнала? Кто рассказал? Яр ведь обет брал.

— Этот брал, а другой сказал.

— А кто?

— Да кто ж их, иродов, знает? Всех братьёв Ярами величают. Да полных имён, кроме их самих да мамки родной, и не знает никто. А кто разведает, тот власть над ними иметь будет. Вот и не говорят. Даже человечкам, чтоб не проболтались никому.

— А Камила человечка?

— Моей крови Милька. Моей. Человеческой. Хоть и дедова с отцовой течёт.

— А они кто?

— А, — Витальевна отмахивается от меня. — Пойдём, чаем что ль напою. Ветер-то не стихает.

В уютной кухоньке мы болтаем о том о сём. Я не замечаю, что за окном сгущаются сумерки. У Витальевны дома классно. Как у моей бабушки. Планировка и обстановка практически один в один. И если бы не отсутствие радио, телевизора, стационарного телефона и вообще каких-либо гаджетов, я бы точно была уверена, что сплю в троллейбусе, и мне снится бабушкина квартира.