Книга Сага о двух хевдингах, страница 60 – Наталья Бутырская

Синезуб, Отчаянный и Свистун впервые услыхали, что ульверы помогли убить ярла Скирре. Впрочем, Свистун даже не удивился, он словно догадывался о чем-то подобном. Синезубу было плевать, может, он не знал, кто такой Скирре? А вот Отчаянный никак не мог успокоиться, всё спрашивал, как было дело, сложно ли, богатую ли взяли добычу. Пришлось пообещать, что после продажи я поделюсь с ними своей долей.

После этого Альрик передумал и отправил только Коршуна и Свистуна за новостями. Синезуб может сболтнуть что-нибудь не то по глупости, а Отчаянный — из-за задора и бурной веселости, что кипела в нем постоянно. Сам Беззащитный пошел на торговую улочку, чтоб разузнать, кто нынче думает пойти в Альфарики, а я остался в сарае.

Время тянулось медленно. За стенами сарая шумел город, говорили люди, блеяли козы, лаяли собаки. В этот раз ульверы не успели вытащить остатки дров, расставить лавки да сложить очаг, потому сидели мы кое-как, на остатках поленницы, что не успели сжечь за зиму. Хотелось уже поесть, ведь сегодня я перекусил лишь на рассвете, а сейчас день уже склонялся к концу. Несколько раз я порывался встать и выйти наружу, но каждый раз сдерживал себя. Не из-за страха, нет. Просто идти было некуда, а ходить по улицам попусту смысла нет.

И когда я в очередной раз вскочил и прошелся по сараю туда-обратно, заговорил Тулле.

— С Альриком что-то неладное.

Сказал и замолчал, будто его сам Мамир за язык ухватил. И чего ж Тулле так жаден до слов стал? Эмануэля вон не заткнешь!

— Что неладное? Что? Поясни толком! Ну?

— Трудно сказать.

— Так зачем было рот открывать? Молчал бы и молчал себе. Неладное! Тут с каждым что-то неладное! Ты вон, как у жреца пожил, совсем переменился. То ли спишь, то ли ворожишь, то ли висы плетешь. Ни словечка лишнего, словно за каждое серебром платить придется. А с Альриком всё хорошо. Он-то как раз говорит, как обычно.

— Темный он.

— Темный, — повторил я.

Из-за вестей Харальда, из-за долгого ожидания, из-за голода я был раздражен донельзя. А теперь еще и Тулле загадками говорит.

— Темный? А Живодер? Он какой окрас имеет? А Рысь или Трудюр? Ты давай договаривай, что там с другими ульверами.

— Живодера ты и сам видел. Пустой он. А Альрик темный. И ты лучше меня знаешь, о чем я говорю.

Я знал. Сам же и рассказал Тулле о том, что вижу, когда стайным вожаком становлюсь.

— Узор порушен. Цепи вот-вот рассыпятся. Не исчезло оно, а лишь сковано было.

От чего-то мне вспомнился сказ про бога-предателя, который поныне сидит глубоко под Северными морями, опутанный Корлеховыми нерушимыми цепями и крепким ядом. А что, если когда-то Хагрим сумеет пробудиться, сбросит оковы и захочет отомстить пленителям? Что станет с нашими островами? Какие волны подымутся? Наверное, величиной с гору, и все деревни, что стоят на берегу, смоет прямиком в море. Так и у Альрика. Что за буря в нем завертится, когда тварь вырвется из капкана?

— И что делать? Сказать Живодеру, чтоб снова узор дорезал?

Дударь замотал головой.

— Ты видал тот ожог? А я видал. Нечего там резать, огонь свои узоры намертво выжег.

— А если по груди и животу нарезать? Такой же узор, но спереди?

Живодер слушал внимательно.

— Не выйдет, — сказал бритт и потыкал себя в грудь. — Тут не защита, тут — сила, смелость, не страх.