Книга Баллада о неудачниках, страница 39 – Юлия Стешенко

— Марк.

Что? Где? Где?! Верни это! Верни, чертова мелкая сучка!

— Марк!

Не надо. Не хочу. Не надо… Я сильно, до боли потер руками лицо. Реальность медленно проступала из морока, как кладбищенский крест из тумана.

Воняло. Из открытой двери воняло, как летом из сральни. Густой, гнилой, мерзостный дух. Истуканом застывшая на пороге женщина таращилась на меня широко распахнутыми немигающими глазами. Тяжелое, одутловатое лицо, прелые потные складки на шее. Это же… Она же…

— Что? Что это?

Передо мной была кривая, перекошенная хижина. Щели в гнилых бревнах законопачены бурым мхом, в единственном крошечном окне — тусклая пленка бычьего пузыря.

— Реальность. Вот так вот оно все на самом деле.

Да. Вот так вот. На самом деле — никаких замков. Только сральня.

Я был весь мокрый и пыхтел, как бык во время случки. Бежал я сюда, что ли? Как эта хромоножка за мной вообще поспевала?

Де Бов потащила меня в сторону и толкнула к лежащему у стены бревну.

— Посиди пока тут, подыши, а я в дом пойду в дом, посмотрю что там. Может, кто-то еще жив.

Я сел. Свалился, как кукла, у которой обрезали нитки. Во рту еще стоял привкус приторной медовой сладости. Может, кто-то и жив. На самом деле я в это не верил. Нихрена не верил. По-моему, де Бов тоже — но ведьма права. Поглядеть нужно. Вот только не нужно ей в такое место одной ходить.

— Я с тобой. Сейчас встану. Погоди.

— Да сиди ты, спринтер. Дыши воздухом.

Опираясь о стену, де Бов проковыляла мимо застывшей у порога женщины и вошла в дом.

— Нет. Стой! Я уже иду.

Мотая головой, как вдребезги пьяный, я тяжело поднялся, упираясь ладонью в стену. Видения еще мелькали передо мной, яркие, словно рисунки в церковной книге. Мать. Булочки. Папаша. Замок... Дерьмо. Какое же, мать твою, дерьмо. Хуже было бы только обделаться. Или лучше? Что я вообще нес? Что ведьма слышала?

Вот дерьмо.

В бочке у крыльца обнаружилась вода. Вроде бы обычная. Чистая. Глубоко вдохнув, я сунул голову в бочку. Терпел так долго, как мог — до звона в ушах. Когда я вынырнул, фыркая и отплевываясь, де Бов уже вышла из хижины. Лицо у нее было… лицо было…

— Живых нет?

— Никого. Кроме хозяев, — де Бов неуклюже привалилась к стене, некрасиво скривив рот. Ведьма моргала — часто и неровно, словно ей пылью в глаза сыпануло. Нужно было что-то сказать. Вот только я понятия не имел, что именно. Поэтому я просто пошел к дому.

— Не заходи.

— Так плохо?

— Пиздец.

Одна часть меня была поражена тем, что леди использует такие ужасные слова. Другая… другая уже понимала, почему слова именно такие. Едва не задев плечом окаменевшую хозяйку, я вошел.

В хижине царил полумрак, густой, как гороховая похлебка. Пришлось остановиться у порога, дожидаясь, когда в глазах перестанет плясать радуга. Зрение постепенно прояснялось, и передо мной проступала из сумрака низкая комнатушка, крохотная, как просторный гроб. Хижина под потолок была завалена хламом. Сломанный лемех, черенки от лопат, старые треснутые горшки, кучи тряпья, кости и черепа — овечьи, собачьи, крысиные. В этом хаосе абсолютно терялся малорослый, тщедушный хозяин дома. Он застыл возле закопченного очага, вскинув в руках остро заточенный топор. Из приоткрытого рта на реденькую бороденку бежала слюна. Я подошел поближе и наклонился к топору, разглядывая бурые пятна. Мда. Это точно не живица.