Книга Мертвецки влюблён в тебя, страница 33 – Одария Вербенова

— Он не похоронен, — озадачивает меня Дикий.

Тут он с такой лёгкостью поднимает мраморную крышку с пола и кладёт её на место, что я понимаю: он специально растягивал сцену вскрытия гроба, чтобы позабавиться и понаблюдать за моей реакцией. На деле он ещё сильнее, чем я могла подумать ранее.

— Кремирован?

— Мой дед живее всех живых.

— Твой... дед?

— Не только ты живёшь с новой фамилией, — задорно подмигивает мне. — Я Адам Лист, а Изидор Лист — мой родной дед.

Только сейчас я замечаю, что между ними есть едва уловимое сходство. Такие разные, но чем-то похожие в том, с какой дерзостью во взгляде они взирают на окружающий мир.

Основателя Академии я видела лишь в журналистских репортажах по телевизору и в Интернете, и на портретах, что висят в учебных корпусах, но этот острый пронзительный взгляд запоминается. Его ни с чем не спутать.

— Почему ты сменил фамилию?

— У нас назревает милая беседа, так что давай присядем, — усаживается на гроб, как на скамью, и стучит ладонью рядом с собой.

— Не лучше ли нам уйти отсюда? — даже не двигаюсь с места.

Мне достаточно и того, что Адам касался меня совсем недавно, пока мы напоказ для Амалии «миловались» в траве, чтобы усыпить её бдительность.

— Мне не нужны лишние уши, а здесь никого нет в радиусе многих метров. Если кто и начнёт шагать или подлетать в нашу сторону, то я услышу. У меня просто отличный слух, знаешь ли... Это то немногое, за что можно полюбить вампирский образ жизни.

— А давно ты... вампир? — мой голос невольно становится тише. — Почему решил им стать?

— Я не принимал такого решения, — сказал таким тоном, что им можно воздух резать. — Меня обратили в вампира насильно, напав в тёмной подворотне со спины. Некий мужчина свернул мне шею, напоил своей кровью и смылся, пока я не смог бы опознать его или запомнить. У меня и мысли никогда не было быть кровопийцей, но так вышло, что я им стал. Теперь я зависим не от пиццы с креветками и ананасами, а от человеческой крови, — разводит руками в стороны.

Дикий хоть и говорит со своей характерной язвительностью, но видно, что он зол. Он явно не в воссторге от того, что с ним произошло тогда.

— Когда это произошло?

Что это? В моём голосе пробиваются нотки сочувствия?

— Два года назад. Я навсегда застыл в возрасте девятнадцати лет, хотя по паспорту мне двадцать один. Мне никогда не увидеть в своём отражении седину и морщины. Моё лицо навечно застыло каменной маской, на которой не будут отображены радость и горе, что случатся со мной. Мне некуда спешить и незачем, всё утеряло смысл. Как можно по собственной воле согласиться стать невидимкой, болтающейся в пространстве и времени, как бесполезный балласт?Даже пицца больше не приносит прежнего удовольствия, а понравившаяся мне девчонка шарахается от меня, как от огня.

Он говорит о себе, но... почему я понимаю его?

На дне темнеющих синих глаз, подобно разлившемуся мазуту, плещется горечь. Когда Адам говорит о понравившейся девчонке, он совершенно точно говорит обо мне, потому что невозможно смотреть с такой жадной страстью просто так. Не изобразить такое, не сыграть.

— Мне впервые кто-то понравился за эти сумасшедшие два года, — продолжает Дикий тише, с хрипотцой. — Пока все мои прежние друзья наслаждались началом взрослой жизни, ходили по клубам и клеили девчонок, я страдал от болезни под названием «новообращённый». Жуткое состояние, когда учишься жить заново. По другому. С нуля.