Книга Пока не будешь счастлив, страница 36 – Анастасия Нуштаева

От мешанины чувств разболелось сердце. Хотя, возможно, оно болело из-за физической нагрузки. Мне все-таки не восемнадцать лет. Несмотря на преклонный возраст, я за жизнь прошла меньше, чем за этот вечер. До нового года оставалось не более получаса, когда я вышла на оживленную улицу. Дом Кирилла находился недалеко от центра, поэтому я сумела пешком дойти до главной площади.

Людей было много, и все чему-то радовались. Я не понимала, как можно веселиться в такой ужасный день. Ладно дети. Они глупые – не понимают, что новогодние чудеса на самом деле обман. Огромный обман, подстроенный взрослыми. Чудо, построенное на лжи.

Дед Мороз и Снегурочка приносят подарки. Зачем так врать? От такого детям не будет хотеться взрослеть. Почему бы сразу не сказать, что нет никакого Деда Мороза? Что это папа выкроил деньги на подарок, а мама позаботилась о том, чтобы он лежал под елкой после курантов, пока бабушка тебя отвлекала? Почему бы детям не знать, что фейерверки в новогоднюю ночь – это не следы саней Деда Мороза в небе, а обычные огоньки, упакованные в яркую трубку? Отчего дети радуются, а взрослым никто даже не лжет, чтобы поднять настроение?

Я медленно брела, уставившись на носки туфель. Было холодно, хотя ночь теплая… Ну и что это за Новый год без снега, с плюсовой температурой и отсутствием желания жить?

Затем я врезалась в кого-то. Я не смотрела, куда пру, но извинился человек, с которым мы столкнулись. Он отошел так быстро, что я не увидела, кто это вообще был. Я замерла, глядя вперед, но ничего не замечая. Сумка оттягивала плечо. Раньше она была такой легкой, практически невесомой. А сейчас – тяжеленной, хотя я ничего туда не докладывала.

Вспомнив про ремень, который был самой тяжелой вещью, я запустила в сумку руку и достала его. Не такой уж он прекрасный. Неплохой, но своих денег не стоит. На мгновение возникла мысль, что стоит оставить его, чтобы подарить кому-то другому. Но я понимала, что каждый раз, глядя на ремень, буду вспоминать этот день. Поэтому я швырнула его на землю.

Ремень ударился об асфальт, звякнула пряжка. Довольно драматично, однако именно этого и требовала моя душа. Я смотрела на ремень, сжимая зубы, а потом вдруг зарыдала навзрыд. Если доселе слезы по одной катились по щекам, то теперь их было так много, что я почти ничего не видела.

Я подскочила к ремню и стала топтаться на нем: вкручивать каблуки в мягкую кожу, тереть ее об асфальт. Я так сжимала зубы, что разболелась челюсть. А ногти, впившиеся в ладони, пока я стискивала пальцы в кулаки, наверняка оставили на коже красно-синие полумесяцы.

Когда ноги стали подкашиваться, я остановилась. Увидела на ступнях кровь. Первой мыслью, обнадеживающей, словно лучи рассвета, было то, что ремень – живой. Будто он пустил кровь, будто ему больно и он страдает, пускай не так сильно, как я. Но кровь была моя. Туфли настолько изодрали мне ноги, что кровь стекала тонкой, яркой струйкой, впитываясь в замшу.

Пошатываясь, я отошла от ремня. Оставаться было страшно, я словно оказалась на месте преступления. Я побрела к толпе. Во мне пылала ненависть ко всем, кто в ней находится, хоть я и видела эти лица впервые.

Люди собрались вокруг елки. Она мигала золотом и серебром. Мне никогда не нравилась центральная елка в нашем городе. Но в этом году она была по-особенному уродская. Такой яркой, что смотреть на нее можно было, только приложив ладонь к глазам наподобие козырька.