Книга Измена дракона. Ненужная жена требует развода, страница 109 – Юлий Люцифер

Нина посмотрела на него.

— Спасибо, мастер Фаль. Теперь звучит почти празднично.

Тая, которая у стола аккуратно разбирала ленты прежней Эвелины, тихо фыркнула и тут же испуганно опустила глаза.

Нина заметила.

— Смейся, если смешно.

— Я не…

— Тая.

Девушка покраснела.

— Просто мастер Фаль иногда говорит так, что даже ужас становится похож на хозяйственную ведомость.

Нэрис сухо сказал:

— Хозяйственные ведомости часто ужаснее древних проклятий, юная леди.

— Я не леди.

— При таком количестве храбрости это вопрос времени, а не происхождения.

Тая застыла с лентой в руках.

Нина увидела, как у девушки дрогнули губы, и отвернулась к окну, давая ей возможность не плакать при всех.

За два дня в Тае что-то менялось так же заметно, как в самом Крайтхолле. Она уже не просто подавала воду и плащи. Она запоминала показания, сторожила ленты, спорила с лекарями, носила записки Аврелии и однажды так посмотрела на стражника, пытавшегося войти без разрешения, что тот отступил на шаг и спросил через дверь как положено.

Иногда свободе сначала учатся те, кто стоит рядом с освобождающейся женщиной.

Нина коснулась запястья.

Под новой повязкой метка стала странной: черная трещина, золотая нить, серебристая линия после пепельного удара Лиоры. Мавина осматривала ее дважды за ночь и оба раза ругалась так, что Тая краснела, а Кайрен, услышав из коридора, сказал, что у лекаря редкий поэтический дар.

— Почему прием нельзя отменить? — спросила Нина.

Аврелия подняла взгляд.

— Потому что половина северных родов уже приехала. Если лорд Эштар отменит прием после задержания Лиоры и показаний Грэха, Севар скажет, что дом скрывает слабость Сердца и прячет вас от свидетелей.

— А если прием состоится, Севар попробует выставить Лиору жертвой, Дамиана — запутавшимся мужчиной, а меня — поврежденной меткой женой, которая слишком странно изменилась после ночи.

— Да.

— Чудесный выбор.

— Именно поэтому вы должны присутствовать.

Тая резко подняла голову.

— Миледи нельзя. После вчерашнего…

Аврелия посмотрела на нее не строго, но твердо.

— Если леди Эвелина не выйдет, за нее выйдет чужая версия.

Нина кивнула.

— Леди Морн права.

— Но…

— Тая, если я буду прятаться каждый раз, когда Вейры готовят сцену, они быстро решат, что сцена принадлежит им.

Служанка сжала ленту.

— Тогда вам нужно платье.

Нина посмотрела на нее.

— Простое темное.

— Нет.

Это “нет” прозвучало так неожиданно, что даже Аврелия подняла бровь.

Тая покраснела, но продолжила:

— Простите, миледи. Но нет. Если вы выйдете в темном, они скажут, что вы пришли как обиженная жена. Если в белом — что изображаете невинную жертву. Если в красном — что хотите скандала. Нужно старинное платье хранительницы. Не Суда, то темно-синее нельзя надевать до заседания. Но в комнате первой жены были еще платья. Золотое. Сухого золота. Как на портрете Иларии.

В комнате стало тихо.

Нэрис медленно поднял глаза.

— Платье Иларии?

— Да, мастер Фаль. Оно висело в дальнем шкафу. Я видела, когда мы забирали книги.

Аврелия повернулась к Нине.

— Это может быть сильным знаком.

— Или новой ловушкой.

— Все может быть ловушкой. Но если платье откроется на ключ хозяйки, оно будет говорить громче любой скатерти Севара.

Нина помолчала.

Она не любила символы, когда на столе не хватает документов. Но овский здравый смысл, которого она, конечно, не называла так в чужом мире, подсказывал: сцены выигрываются не только фактами. Женщина, выходящая в зал, где все хотят решить ее судьбу, должна выглядеть не как просьба.