Книга Кровью и жизнью, страница 15 – Елена Владимировна Добрынина

Ма писала, что мэм Шульц разговаривала с ней по лонгофону (па настоял, чтобы у нас в доме было это новомодное изобретение) и сообщила, что у меня открылся дар непонятного пока свойства. Ма была бесконечно удивлена (еще бы!), но прислала такое количество слов поддержки для меня, что на сердце стало тепло и радостно. Еще ма сообщала, что в этот раз пораньше, сразу после экзамена (то есть уже завтра!), пришлет Харриса, чтобы он доставил нас в Эрквуд.

Настроение сразу поднялось. Учебники были временно отложены, и мы с Лиз кинулись собирать вещи, чтобы завтра не тратить на это свое время. Злосчастный параграф я домучила чуть позже (как и еще десяток других). И не зря старалась, как выяснилось, так как именно он мне и попался на экзамене.

Харрис прибыл после обеда, когда мы с Лиз уже успели насладиться чувством облегчение от того, что последний экзамен сдан и начинали изнывать от нетерпения. Мы выбежали навстречу и бросились в надежные и такие знакомые с детства объятия. Старый добрый Харрис с его вечными клетчатыми пиджаками, насквозь пропахшими табаком и суховатым одеколоном, с ласковой улыбкой, прячущейся в пышных усах так прочно ассоциировался с домом, что казался его добрым духом. «Ну, стрекозки, вы уже готовы? Вижу-вижу, что готовы. Уж как родители-то вас заждались. Собирайтесь, я только к директрисе вашей зайду, и поедем».

Когда все вещи были уже загружены в магикар, а все слова прощания подругам сказаны, на крыльцо вышла сама мэм Шульц. Она, как всегда, очень весомо и обстоятельно пожелала нам хорошо отдохнуть, а затем внимательно смотря на меня добавила: «И, Эмма, не забывай, что при любых обстоятельствах.. абсолютно любых, ты всегда можешь обращаться ко мне за поддержкой» Я вежливо поблагодарила директрису, но неприятный холодок предчувствий пробежал по позвоночнику при этих словах. Как могла, постаралась не обращать на него внимания, чтобы не портить радостного предвкушения от возвращения домой. И это, в конце-концов, удалось. И когда, уже выехав из ворот школы, мы втроем затянули забавную народную песню «Еду с ярмарки домой» и Харрис так смешно подпевал гулким баритоном «йохи-йехи-трам-бум-бой», что мы с сестрой просто умирали со смеху, от предчувствий не осталось и следа.

Болтая, мы с Лиз не отказывали себе в удовольствии глазеть в окна. Симпатичные дома — и старинные, с вычурными колоннами и лепниной, и совсем новые с большими окнами необычных округлых форм и причудливой росписью, огромные словно замки и совсем маленькие, но абсолютно все утопающие в свежей зелени садов и клумб. Широкие поля пшеницы, холмистые луга для выпаса скота, обширные теплицы — все это южная часть Бретонии, где мы родились и жили всю свою с Лиззи жизнь. На дороге изредка нам встречались магикары и чуть чаще — конные экипажи. Пару раз до нас доносился приветственный гудок паровика, а недалеко от Брэдфорда нам очень повезло — мы увидели, как совсем низко, заходя на посадку, пролетел цеппелин из Лиденбурга — нашей столицы — и, конечно, к неудовольствию Харриса высунулись из окон, чтобы помахать ему вослед рукой. Полные таких приятных впечатлений, чуть не подпрыгивая от нетерпения, мы, наконец, достигли родного Эрквуда.

Как только ворота открылись, в доме началась суматоха — забегали пострелята, помогающие в доме и саду, застучали каблучки в холле, и на площадку перед домом выбежала ма — все такая же красивая, в темно-синем струящемся платье по новой моде — без единой пуговички — и с подрезанными чуть ниже плеч волосами, уложенными волнами. Как всегда, при первом взгляде на нее, меня охватил целый вихрь чувств: радость от долгожданной встречи, восхищение ее красотой и тем душевным теплом, которое она излучала, а еще грустная нежность — она была очень похожа на мою маму.