Книга Ретрит, страница 154 – Елена Владимировна Добрынина

Добравшись до дома, Мари обнаружила, что Юлианны Борисовны нет дома. Квартира встретила ее тишиной и до боли родным запахом. Сердце девушки болезненно сжалось — все-таки по дому она сильно скучала. Но жить, как прежде, под одной крышей с матерью, было невозможно.

Мари разулась, сняла верхнюю одежду и кинула сумку на банкетку в прихожей.

— Мам, ты дома? — позвала она, но ответом было молчание.

Мари достала таблетки, выданные Хрептовичем и отнесла их в гостиную — положила коробочку на журнальный столик у антикварной кушетки.

Присела на диванчик, погладила ладонью тугую, побитую временем обивку. Этой кушеткой Юлианна Борисовна очень дорожила. Она всегда стояла в их доме. И кажется, в прошлом в их особняке тоже стояла подобная мебель. С точно такой же обивкой, только новой, яркой. Мысль яркой вспышкой озарила память Мари. Она вдруг припомнила, как Ханна Бориславовна бросает четки из лавы на пол в гостиной. Те рвутся, и черные бусины катятся по паркету в разные стороны. Тогда несчастная Мари спрятала крестик от четок в тайное место — щель между спинкой и сиденьем в кушетке.

А вдруг он до сих пор там? Это казалось невероятным, глупым даже. Не мог же крестик от тех самых четок все двести лет лежать в узкой щели между сиденьем и спинкой? Разум твердил, что это невозможно, но Мари все же решила проверить. Она сунула руку в щель, пошарила там и собиралась уже вынуть пальцы, когда вдруг нащупала что-то твердое и холодное. Не может быть! Неужели? Капелька усилия и в руках Мари оказался черный прямоугольный крестик — довольно грубо вырезанный из вулканита. По щекам сами собой потекли слезы. Это он — тот пазл, о котором говорил Митя. Тот, которого не доставало, чтобы вспомнить оставшееся, но самое важное.

— Ты должна ему отказать, — процедила Ханна Бориславовна сквозь зубы ледяным тоном, и по хрупким плечикам Мари побежали неприятные мурашки, будто она озябла.

— Этот невозможно, матушка. Нас обручили, вы же давали согласие. — взмолилась девушка. — Сам император был свидетелем.

— Мало ли, что я давала. Обстоятельства иногда вынуждают нас менять решения.

— Но я не хочу! Я не люблю никого, кроме Мити! Пожалуйста, я вас прошу! — умоляла Мари, но всё было тщетно.

При упоминании имени Арсеньева Ханна Бориславовна скривилась, будто увидела жабу.

— Я даже имени его не хочу слышать, ты поняла? Каждый день сюда таскается, будто мёдом намазано.

— Он — мой жених, он приходит по праву.

Мать была непреклонна:

— Как дала я такое право, так и отниму. Только мне решать, что для тебя лучше, глупая!

— Я вас прошу, побойтесь Бога!

Мадам Ренне сверкнула глазами и приказала:

— Пиши: вынуждена отменить визит, так как плохо себя чувствую. Прошу извинить меня.

— Но это же ложь! — Мари в отчаянии бросила перо на секретер.

— Кому сказала — пиши! — прошипела Ханна Бориславовна и ткнула дочь веером в плечо. — Как ты смеешь перечить родной матери?

Мари не смела.

— Не доводи до греха! — процедила мать зло и подвинула ближе бумагу. — Ты же знаешь, Мари, я могу быть жестокой.

Мари знала. Казалось, выхода не было. Что ж, на этот раз она солжет, будто приболела, сторговалась сама с собой девушка. Может, тогда мать перестанет мучить ее? А через несколько дней к родительнице вернётся доброе настроение, понадеялась Мари, и они снова увидятся с Митей, как в прежние дни. Он будет привозить ей корзины с цветами и фруктами, целовать пальчики и гладить её нежно-нежно, легко касаясь руки. От одного его взгляда ей становилось тепло и покойно. Так и быть, она напишет эту записку. Напишет ради будущих встреч с любимым.