Книга Цена (не) её отражения, страница 222 – Тория Кардело

Увидела себя — рыжеволосую девушку с широким носом, тяжёлыми веками и полными щеками. С россыпью веснушек на бледной коже и трещинкой на нижней губе. И впервые в жизни не отвернулась от зеркала с отвращением. Улыбнулась своему отражению — искренне, тепло, с любовью.

— Ты у меня самая лучшая, самая любимая, самая красивая девочка, — прошептала она, вспоминая слова бабушки.

И на этот раз поверила им.

Аля отвернулась, и её взгляд зацепился за необычный отблеск на сушащемся белье. Она подошла, проводя рукой по засохшим футболкам, и наткнулась на золотистый шёлковый шарф с надписью «Тянись к звездам даже во снах» на английском языке. Он был тонким, будто сотканным из лучей закатного солнца, но его красота казалась болезненно неуместной среди повседневных вещей.

Аля медленно сняла шарф с перекладины. Он пах странно — в шелк вцепился запах дешёвого хозяйственного мыла и чего-то едкого, медицинского. Этот резкий, тревожный аромат тут же пробудил в теле дрожь. Возникло ощущение, будто вся суть её личности на миг скользнула в тень. Она провела кончиками пальцев по шелку, предаваясь болезненной тоске: шарф казался страшно знакомым, но связать его с чем-то из памяти она не могла.

— Интересно, откуда он у меня? — вслух спросила Аля, но комната ответила тишиной.

И тут же, как вспышка, её посетило желание рисовать. Неожиданное, сильное, непреодолимое. Словно внутри разлилось что-то тёплое, золотистое, как этот шарф, и требовало выхода. Это было не просто желание, а почти физическая необходимость — будто кто-то невидимый крутанул веретено внутри груди, задав новый ритм, который вёл её к мольберту.

Аля бережно сложила шарф и понесла его с собой в комнату, осознавая, что лишь прикосновение к краскам, к холсту сможет на время заполнить зияющую дыру в душе.

* * *

Вечер опустился на город рано, как это всегда бывает в ноябре. За окном кружился снег, ветер иногда бросал его пригоршнями в стекло, создавая странную, призрачную музыку. Аля нашла в ящике стола три толстые белые свечи и зажгла их. Тёплый свет создал в комнате уютный полумрак, в котором тени выплясывали свой загадочный танец.

Мольберт — старый, немного пыльный — стоял у окна. Она помнила, что не так давно рисовала на нём, но сама картина куда-то исчезла, выпала из памяти. Наверное, она создавала рисунок для кого-то на заказ или подарок кому-то.

Но теперь это не имело значения. Пальцы сами потянулись к карандашам, к краскам. Аля включила музыку — ноктюрны Шопена, которые раньше казались ей слишком печальными, слишком сложными. Первые ноты ноктюрна до-диез минор наполнили комнату тихой, пронзительной красотой. Она закрыла глаза, позволяя музыке течь сквозь неё рекой.

А потом начала рисовать.

Карандаш скользил по бумаге сам, словно рука помнила всё, что забыл разум. Аля не задумывалась, что рисует — просто позволила себе отпустить контроль, довериться интуиции, голосу внутри, который, казалось, знал гораздо больше, чем сознательная часть её.

И на бумаге начало рождаться море.

Не обычное море — загадочное, мистическое, озарённое серебристым сиянием полной луны. Волны, нарисованные лёгкими, прозрачными мазками, словно светились изнутри. Песок на берегу мерцал, усыпанный крошечными звёздами.

А потом появился он.