Книга Сосед из подвала – тёмный маг, страница 6 – Кассиан Маринер

Чтобы отвлечься, я с удвоенной энергией принялась за работу. Я таскала мебель, создавая как можно больше шума. Я громко пела дурацкие деревенские песни, которые слышала в детстве от служанок. Я стучала молотком, прибивая расшатавшиеся доски. Это была моя маленькая война. Война нервов.

Из подвала не доносилось ни звука.

К вечеру я вымоталась окончательно. Мое показное веселье сменилось тревогой. А что, если он там умер? От голода? Или просто… исчез? Или он копит силы, чтобы нанести сокрушительный удар? Каждая из этих мыслей была хуже предыдущей.

Я приготовила себе скудный ужин — кусок черствого хлеба и луковицу. Есть не хотелось. Я сидела за столом в пустом, гулком зале и чувствовала себя самой одинокой и глупой женщиной на свете. Я купила трактир с привидением. Только мое привидение было живым, злым и, судя по всему, очень могущественным.

Ночь я провела почти без сна. Я лежала на своем импровизированном ложе за стойкой, вслушиваясь в тишину. Мне казалось, что я слышу, как в подвале капает вода, как скребутся мыши, как сам мрак сгущается за дубовой дверью.

Я провалилась в тяжелую, липкую дремоту только под утро.

Первый день моей осады прошел под знаменем шума. Я объявила войну тишине, царившей за дубовой дверью подвала. Тишина была его союзником, его оружием, и я намеревалась лишить его этого преимущества. Я проснулась с первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь мутные, засиженные мухами стекла, и мое тело ныло от непривычной работы и сна на жестком плаще. Но в голове была звенящая, ясная решимость. Я не сдамся. Это мой дом.

Моим первым боевым действием стал завтрак. Я нашла на кухне старый чугунный котелок и пару кривых, погнутых сковородок. Я гремела ими так, будто готовила пир для целой армии, а не пыталась поджарить на остатках сала кусок черствого хлеба. Каждый удар половника о край котелка был выстрелом по вражеской территории. Я представляла, как он там, внизу, в своем холодном мраке, вздрагивает от каждого звука, как его точеное аристократическое лицо кривится от раздражения. Эта мысль придавала мне сил. Я даже начала напевать себе под нос какую-то бравурную солдатскую песню, которую однажды слышала на ярмарке. Слова я путала, мотив безбожно врала, но это было неважно. Главное — громкость.

После завтрака я возобновила уборку, превратив ее в акт вандализма. Я таскала по залу тяжелые дубовые столы, и их ножки с оглушительным скрежетом царапали каменный пол. Я швыряла сломанные стулья в угол, создавая как можно больше грохота. Я била выбивалкой для ковров по пыльным портьерам, которые нашла в одной из комнат наверху, и облака едкой, вековой пыли наполняли воздух, заставляя меня чихать до слез. Но я не останавливалась. Я была фурией, одержимой местью. Местью за свой страх, за унижение, за сожженную метлу.

Из подвала не доносилось ни звука. Ни единого. Эта тишина давила, становилась почти осязаемой. Она была похожа на затишье перед бурей. Я то и дело замирала, прислушиваясь, ожидая грохота, крика, магического удара, который разнесет дверь в щепки. Но ничего не происходило. И это пугало еще больше.

К полудню моя боевая ярость начала иссякать, уступая место тревоге. Я села на один из отмытых столов, тяжело дыша. В трактире стояла пыльная взвесь, пахло сыростью и моим потом. А что, если он просто не обращает на меня внимания? Что, если мой шум для него — не более чем жужжание назойливой мухи? Или, что еще хуже, что если он там… умер? Эта мысль была внезапной и острой, как укол иглой. Я представила его высокое, худое тело, лежащее на холодном каменном полу. И что я буду делать тогда? Жить в доме с трупом в подвале? Совесть, которую я считала давно похороненной под слоем обид и разочарований, вдруг подала голос. Я заперла живого человека без еды и воды. Пусть он и маг, чудовище, но он человек. Наверное.