Книга Последний выстрел камергера, страница 41 – Никита Филатов

Моральное состояние греческой столицы представляло такую же пестроту, как и самый город. Здесь в достатке было получивших образование в Европе молодых людей — и еще более безграмотных генералов, пребывающих в азиатском быту. Много горячих голов, досадующих, что прошла пора революций, — и много офицеров регулярных полков, совершенно преданных правительству. Много женщин, свято сохраняющих костюм своих матерей и восточную строгость в обращении, — и несколько дам, которые блистали парижским воспитанием и проповедовали свободу европейского обращения. Здесь же обосновался сенат, в котором царила не менее оригинальная смесь удивительных для русского глаза костюмов, образованная модой и обычаями двадцати веков и двадцати народов.

Часть народа, казалось, вовсе забыла свое греческое происхождение и даже предпочитала называть себя албанцами — другие же, в особенности молодежь, напротив, твердо уверены в том, что происходят по прямой линии от эллинских племен, населявших Грецию со времен Троянской войны до эпохи императора Юстиниана… Среди греков вошло в моду называть своих детей именами видных государственных деятелей, литераторов и философов — хотя еще несколько десятилетий назад подавляющая часть населения едва ли имела какое-либо понятие о героях и достижениях древней Эллады, — из-за чего на уличных вывесках славные и громкие имена порой сталкивались с предметами самого обыденного быта: мастерская сапожника Фемистокла, пекарня Эпаминонда, французская парикмахерская Анаксагора… Вот и крохотная табачная лавка, дойдя до которой Федору Тютчеву следовало повернуть направо, принадлежала некоему торговцу по имени Диоген.

…Конечно, печать с российским двуглавым орлом, приложенная к дипломатическому паспорту, доставляла Федору Тютчеву всевозможное уважение со стороны чиновников, а его русское происхождение неизменно вызывало у местных жителей проявление самых приятельских чувств — однако нельзя было утверждать, что подобное отношение было до конца бескорыстным.

Вот сейчас, когда, спустившись по узкой петляющей улочке к самому берегу, он на ломаном греческом языке поинтересовался у хозяина одной из рыбацких лодок, не отвезет ли тот его до корабля, стоящего на рейде, ответ последовал незамедлительно:

— Одна драхма, эфенди.

— Отчего же так дорого? — удивился Тютчев. Это было почти вдвое больше того, что, по слухам, обычно платили здесь за перевоз иностранцы.

Рыбак любезно улыбнулся и спросил:

— Эфенди — француз?

— Нет, русский, — ответил с гордостью Тютчев, предполагая, что данное обстоятельство приведет не только к уменьшению названной суммы, но и, вполне возможно, к любезному предложению оказать испрошенную услугу бесплатно.

— Россос? Конечно же, я так и подумал! — обрадовался хозяин, помогая пассажиру переступить с берега на качающийся борт своей лодки. — Но ведь именно русские имеют обыкновение давать целую драхму. Может быть, эфенди еще не знает — но это так уж заведено…

— Отчего же это?

— Как отчего? — поразился в свою очередь рыбак. — Да оттого, что русские — не французы. Вы понимаете разницу, и греки понимают, давно все понимают. Видите вы этот пароход, вон где люди купаются?

— Вижу, — сказал Федор Тютчев, с любопытством ожидая, что из этого выйдет.

— Ну так это пароход — русский. Господа офицеры съезжают с него на берег каждый день, и то всякий раз дают драхму.