Книга Шесть дней в Бомбее, страница 34 – Алка Джоши

Я молча смотрела на нее. Отец посылал мне деньги… двадцать лет?

— Но как он узнал наш бомбейский адрес, когда мы уехали из Калькутты?

— Не знаю. Может, кто-то из наших бывших соседей ему сказал. – Мама уставилась на свои жилистые руки. – Прости, что я тебе не говорила. – Голос ее задрожал. – Я хотела как лучше. И… если честно… Мне не по сердцу было, чтобы ты лучше думала о своем отце из-за того, что он пытается тебе помогать. Знаю, это было эгоистично. Я так долго на него злилась. Прямо как ты сейчас. Но пора успокоиться, Сона. Как успокоилась я. От этого вреда больше, чем пользы.

Мама вытерла глаза лежавшим на швейной машине лоскутом.

Я смотрела на холмик конвертов на столе.

— Но… разве не лучше было бы проесть эти деньги? Или разом оплатить годовую аренду квартиры? Могли бы новые очки тебе купить, чтобы тебе легче было шить вручную.

Мама покачала головой.

— Мне на все хватает наших с тобой зарплат. Это твои деньги. Делай с ними, что хочешь.

Я не могла отвести взгляд от стопки конвертов. Она казалась живой, пульсировала и расширялась перед глазами. Я вскочила, едва не опрокинув стул, и стала мерить шагами комнату.

В голове роились мысли. Значит, отец за все годы не забыл, когда у меня и Раджата дни рождения? Что, если он все-таки писал нам? А в последнюю минуту рвал письма? Может, боялся, что нам тяжело будет получить весточку от него после стольких лет? Интересно, его жена – англичанка? И какая она? Есть ли у них дети? Кто они, мальчики или девочки? Сколько им сейчас? Знали ли они о нас? И что сказали, когда узнали? А может, до сих пор в неведении. Скучал ли отец по нам? Или просто пытался откупиться за столько лет отсутствия? Стала ли я теперь меньше на него злиться?

Вот этими деньгами он расплатился с нами. За то, что лгал. За то, что бросил нас. Ни разу не написал, что по-прежнему любит. Может, мама сочинила все это про бумажные цветы и походы в зоопарк? Или просто вообразила себе?

Я не хотела тратить его деньги. Не хотела к ним даже прикасаться.

Но, глядя на маму, я подумала о том, что ей нужны лекарства, что она носит изношенные чаппалы, утверждая, будто в них ей удобнее, чем в новых, что сари ее в некоторых местах вытерлось до прозрачности. Наших доходов нам определенно не хватало.

Выдохнув, я остановилась перед матерью. Она подняла на меня глаза.

Я наклонилась и прижалась лбом к ее лбу.

Потом придвинула стул к столу, села и сказала:

— Давай-ка их посчитаем.

Я надеялась, что после разговора с доктором Мишрой доктор Холбрук изменит схему лечения Миры, но вчера в конце моей смены назначения у нее в карте были все те же. Синяки у Миры под глазами стали еще темнее, чем раньше. Лицо побледнело. Волосы слиплись. Изо рта шел кислый запах. Почему никто не присматривал за ней? Куда подевался ее муж? Почему он, в отличие от доктора Мишры, не требовал, чтобы врач изменил ей лечение? Филип Бартош вообще хоть раз приходил проведать жену? Вчера, когда он принес картины, я увидела его впервые.

А сегодня, переодеваясь в форму, решила: если муж Мире не помогает, этим займусь я.

Я вкатила в палату Миры кресло. Принесла два эмалированных поддона с теплой водой, пузырек сандалового шампуня, полотенца и кружку.

Но Мира оказалась занята. Она рисовала, а позировала ей Индира. Увидев меня, подруга вспыхнула и потянулась к своей сестринской шапочке.