Книга Опасная встреча, страница 6 – Эрнст Юнгер

Герхард в самом деле намеревался провести воскресенье один, подальше от центра города, где постоянно встречались знакомые. Однако приглашение затронуло отличавшую его детскость. Люди годами постарше всегда оставались для него взрослыми; их мир отстоял далеко от его собственного. Их движения, мысли, поступки были непостижимы и исполнены тайн. Взрослые заменили неопределенность уверенностью. Герхард всегда испытывал прилив счастья, когда кто-либо из них к нему обращался. А потому поспешил принять приглашение, тут же извинившись:

— …Хотя боюсь, мое общество покажется вам скучным.

— Прошу вас, не беспокойтесь, – успокоил его Дюкасс, махнув медленно проезжавшему мимо кучеру.

Экипаж знавал лучшие времена, рессоры не пружинили. Отслужившая свое соловая лошадь, похоже, заставшая еще Вторую империю, шагом тащила коляску в гору. Солнце палило, отчего Дюкасс сильно морщился и моргал. Лицо его было больным, опустошенным; в глазах, однако, еще проблескивала несломленная воля, придававшая некоторую властность, сообщавшая некий магнетизм.

Мечтатель Герхард не слышал анекдотов, следующих за Леоном Дюкассом по пятам. А потому не мог знать, что такая поза – поза денди, в своем высокомерии не обращающего внимания, что везет его жалкая повозка, – для него типична. Она намекала на судьбу, которую ему приходилось нести на своих плечах, преодолевать подобно Браммелу в Кале^[2]. Острословие мировой метрополии опробовало на ней свои зубы, чтобы потом, когда она стала стилем, примириться с нею. Это требовало выдержки.

После знаменитого «Возвращения Лоншана^[3]» минул целый десяток лет. Так называлась карикатура, повеселившая город в день краха Дюкасса. На ней был изображен Леон, царственно восседавший в фиакре с открытым верхом посреди сутолоки возвращавшихся со скачек дорогих лошадей и экипажей. Небрежно оперев подбородок на трость, с белой хризантемой в петлице, он с прежней непринужденностью выставлял себя на обозрение. В несчастье обнажаются источники доходов, вот и тогда выяснилось, что значимость Дюкасса зиждилась не на крупном состоянии, не на миллионах, растраченных им на дома, праздники и произведения искусства. Деньги притекли к нему в результате сказочной женитьбы и миражем испарились вместе с женой. Остался лишь безупречный вкус – последний цвет старинного рода, знание изысканных вещей этого мира. А поскольку сила вкуса в суждении, он в общем-то не нуждается в средствах. Одна улыбка может сокрушить или подкрепить притязания. И в данном отношении Дюкасс вызывал как восторг, так и ужас.

Если катастрофа и оставила у Дюкасса незаживающую рану, скорее то была ненависть ко всей Женственности, возможно всегда в нем дремавшая, а теперь проявившаяся. Уже давно любовь к женщинам значила для него немного, однако существуют формы вкуса, словно бы подражающие ей, более того, с виду превосходящие ее, как иные искусственные цветы превосходят живые. В этом Дюкасс понимал – он умел поместить жемчужину в подобающую ей оправу. Однако в минуту прикосновения к совершенству на него нападали скука и ирония. Что его и сокрушило.

Ограничение возможностей, пожалуй, укрепило и усилило сущностные наклонности. Ведь господство над красивыми вещами заключается не в обладании. Напротив, Дюкасс был необходим обладателям, вселяя в них уверенность в обладании. Он подтверждал подлинность. В сомнении по праву видят признак упадка и преддверие гибели. Пока оно касается высших ценностей, еще можно вести сносную жизнь, даже более богатую на чувственные наслаждения, но затем сомнения переходят и на видимые предметы, радующие простые чувства. Они подобны плесени, распространяющейся с потолка на обои и уничтожающей рисунок. С недоверием возрастают отвращение и степень искажения. В конце концов сомнения начинает вызывать самое обычное – стакан воды, еда на столе, ложка, подносящая ее ко рту.