Книга Шах и мат, страница 91 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

Однако к этим сердитым мыслям примешивались воспоминания о преданности мистера Лонгклюза, ибо с первых дней знакомства в его интонациях Элис улавливала печальное поклонение, безнадежное обожание.

О каких бы пустяках ни говорил мистер Лонгклюз, обращаясь к Элис, интонациями он выражал почтительность, достойную императрицы в своем праве. Нет, если его речь и вышла из берегов, то виною не дерзкая, продиктованная недостатком уважения уверенность, что он будет выслушан до конца, но лишь избыточность страсти.

А мистер Лонгклюз между тем спешил в Лондон. Мысли его путались. Неужели он единственным выплеском уничтожил свои надежды?

По крайней мере одно соображение утешало его. Будучи склонным (и не без причины) к подозрительности, он имел теперь твердую уверенность, что Ричард Арден, неизвестно почему, против его ухаживаний за Элис. Мало того: Арден уже начал «обрабатывать» свою сестру, настраивать против него, Лонгклюза. Стало быть, он сделал правильный ход – признанием в любви упредил опасность. И теперь, если его вольность будет прощена и сцена у калитки старинного сада стерта из девичьей памяти, разве не возрастут шансы мистера Лонгклюза? Разве объяснение – пусть никогда не упоминаемое вслух – не придаст веса, огня и лиричности вещам вроде бы несущественным, разве не будет образ влюбленного неотступно стоять перед Элис, даже если сам влюбленный не подаст и виду, что сгорает от страсти? Разве не достаточно изучена мистером Лонгклюзом человеческая натура, чтобы он теперь не знал наверное: отношения, окутанные тайной, – это залог счастья?

«Я не просто так умолял ее сразу же забыть мои слова и не отвечать мне; такие мольбы окупаются сторицей. Теперь моя мольба займет ее мысли, я же при следующей встрече буду вести себя так, будто не случилось ничего, могущего изменить нашу легкомысленную дружбу. Жаль, я не знаю, что затевает Ричард Арден. Но недолго мне теряться в догадках. Я все выясню – и в самое ближайшее время».

Возможность представилась раньше, чем рассчитывал мистер Лонгклюз. Он направлялся на Сент-Джеймс-стрит и вдруг на пороге клуба (одного из тех, где Ричард Арден имел членство) увидел этого молодого джентльмена в компании лорда Уиндерброука. Лонкглюз остановил свой экипаж и перехватил Ардена в холле, где тот принимал корреспонденцию из рук швейцара.

— Снова приветствую вас, Арден. Уделите мне буквально минуту. Я имел продолжительный деловой разговор с вашим отцом, – начал Лонгклюз, упоминая тему, обсуждение которой заняло бы явно больше минуты, и понижая голос. – С вашего согласия войдем в эту комнату, и я изложу все, что вам следует знать.

— Извольте, – согласился Ричард, поддавшись любопытству. – Но у меня не более трех минут. Я ужинаю с приятелем, который сейчас делает заказ; сами видите – я не могу задерживаться.

Он заглянул в комнату и заверил:

— Здесь нам не помешают.

Лонгклюз, войдя, закрыл за собой дверь. Подслушать их с Арденом в этой комнате не могли. Ричард Арден уселся на диван, мистер Лонгклюз расположился в кресле.

— Так что сказал мой отец? – спросил Ричард.

— Кредиторы хотят поднять процент выплат за йоркширское поместье, а вы отказываетесь помогать отцу; впрочем, это ваше дело, и я ни в коем случае не собираюсь вмешиваться. Однако прежде чем я продолжу, узнайте вот что: по-моему, ваше отношение ко мне изменилось. Я заметил это нынче в Мортлейк-Холле и был неприятно удивлен.