Книга Шах и мат, страница 71 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

— Значит, ты отчетливо видела лицо этого человека? – перебил Дэвид.

— Да вот как ваше, сэр. И затрясло меня всю, как взглянула я на него. Плащ на нем не то серый, не то бурый, длинный, с капюшоном. В лице ни кровинки, глазища свирепые, а нос – что клюв у коршуна. Руки он в карманах держал, шляпа была с низкой тульей; шел медленно. И вдруг свист раздался; тут он как припустит бегом по дороге аккурат в ту сторону – по сигналу, значит.

— Он побежал по направлению к Ислингтону?

— Да, сэр; а меня жуть взяла. Ходят, думаю, под окнами всякие среди ночи, а жилья-то другого нету поблизости. Да еще свист этот; неспроста, ох неспроста.

— Ну а еще раз в ту ночь ты видела этого человека? – спросил Дэвид.

— А как же! Он самый то и был, который – смилуйся над нами, Господи! – который убиение-то свершал. Ох, мастер Дэвид! Голова у меня кругом идет, мурашки по коже, как вспомню.

— Напрасно я тебя перебил, Марта; рассказывай как умеешь, а уж после я задам вопросы, которые томят мое сердце, – произнес мистер Арден.

— На чем, бишь, я остановилась? А, вот! Гляжу: свечка догорает; я и давай новую искать. Да не успела – погас огонек. Нашарила какой-то огарок. Зажгла его – это уж когда страхолюд мимо прошел. Хотелось мне, чтоб и он, и свистун окаянный увидали: не все в доме спят; это на случай, думаю, ежели худое у них на уме. Да только страхолюд убежал, покуда я спички искала. Слышу – назад вертается; тут огарок возьми да и погасни. Неспроста ведь, верно? Суждено было беде случиться, ей-ей! Ну вот, ищу я свечку, а в это время слышу: копыта цокают, да этак шибко – рысью лошадка бежит. «Слава богу!» – эти слова я, мастер Дэвид, в голос сказала. Наверное знала, что бедный Гарри возвращается. Капор нахлобучила, ключ схватила – и вон из сторожки. Иду и понять не могу: вроде как голоса; вроде бричка подкатила к воротам. Очень я на мастера Гарри сердилась – и запоздал так сильно, и душу мне вымотал ожиданьем. Потому я нарочно за поворотом мешкала. Вот, думаю, он станет меня уговаривать, чтоб я в двуколку села и с ним до дому доехала, – а я не сяду. Прости меня, Господи, за сердитые мысли! Где мне было знать, что уж больше ни словечка я не скажу бедному мастеру Гарри и он мне ни словечка в ответ не скажет! Вот подхожу я к воротам; только зова не слышу, а слышу бормотанье да пыхтенье, а что к чему – не понимаю. Отперла я калитку, выскочила – и что ж глазам моим явилось? Милостивый боже! Двуколка стоит, оглоблями в землю упертая, сиденье кверху задрано. Конек наш серый на бок завалился, ногами сучит, бедная животина, а два злодея в двуколку забрались, насели на мастера Гарри: один, низенький, карманы обчищает, а другой – душит его, сердешного. Я тогда хвать за фалды коротышку – он, должно, и свистел – и давай тянуть, а сама кричу: «Том! Том!» Свистун как развернется, как стукнет меня чем-то тяжелым. Только, на мое счастье, конь как раз меня лягнул и сбил с ног. Поднялась я, нашарила камень и метнула страхолюду в голову. Только много ли женщина сделает? Промахнулась я; кричу, надрываюсь: «Том! Убивают!» Думала, лопнет моя глотка. А злодей окаянный между тем этак мастера Гарри положил, чтоб голова его бедная свесилась, на грудь ему коленом давит – шею хочет сломать об задний край сиденья. Ну а сам мастер Гарри хрипит: «Боже, это Йелланд Мейс!» То были последние слова, какие я слыхала от него, сердешного. А что до хрипа, вовек его не забыть, как и рожи злодея, будь он проклят. Ровно хищный зверь над добычей, склонялся он над мастером Гарри. За шею его тянул, будто дерево вырвать с корнем хотел. Ох, мастер Дэвид, что у него было за выраженье! Зубы стиснуты, а пена изо рта все ж просачивается; бровищи черные он вместе свел, да так крепко: вот-вот, мнится, они ему горбатую переносицу раздавят. И дышал он как дикий зверь. Такое лицо только у помешанного может быть, говорю вам, мастер Дэвид! А уж мне-то оно в память врезалось, потому – полнолуние было, деревья стояли голые, а тени от сучьев на рожу дикую, жуткую ложились.