Книга Шах и мат, страница 239 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

Спать он лег немало успокоенный. Конечно, рассуждал Дэвид Арден, негоже потворствовать алчности безнравственного старого вымогателя; но сам он уже почти переступил через себя, уже почти решил, что завтра пойдет к барону.

Но вот его мысли обращаются на гостеприимного мосье Сен-Анжа. Дядя Дэвид теперь склонен считать себя болваном (и на то хватает причин). А вдруг этот дружелюбный и учтивый джентльмен убил бы его, не появись столь вовремя жандармы? Пожалуй, так все и было бы. На этой мысли усталость взяла верх над дядей Дэвидом, и он уснул, а наутро, во время завтрака, обнаружил отменный аппетит.

Надобно заметить, что дядя Дэвид был начисто лишен качества, называемого дипломатическим гением, без коего не сделаться хорошим адвокатом. Дипломатический гений (то есть понимание человеческой природы) побудил бы его серьезнее отнестись к письму барона, ухватиться за его предложение – и не терять ни минуты.

Но, не имея сего полезного дарования, дядя Дэвид явился к фон Бёрену лишь к одиннадцати часам утра.

Ни примирение с высокородным пруссаком, ни очередная порция его разглагольствований, ни переговоры по условиям сделки не были суждены дяде Дэвиду, ибо тем же утром барона фон Бёрена нашли лежащим на полу возле двери в холл, с тремя, если не больше, пулями в теле. К своей окровавленной груди барон, словно святое распятие, обеими руками прижимал курительную трубку. Смерть еще не наступила; несколько часов барон оставался без сознания. По словам доктора, он не жилец; нечего надеяться, что перед кончиной к нему вернутся речь и разум.

Неизвестно, кем, по какой причине и при каких обстоятельствах отнят у мира сей выдающийся человек. Версий, однако, множество – и самых разнообразных. Барон отправил старого слугу к Пьеру ла Роше с письмом для Дэвида Ардена, эсквайра; письмо было доставлено приблизительно без четверти одиннадцать; конечно, именно его мистер Арден и получил.

Неужели сами святые небеса против того, чтобы следствие увенчалось успехом? Поистине, от таких ударов не оправляются.

У Дэвида Ардена, однако, как уже было упомянуто, имелись в Париже влиятельные знакомые; нельзя ли, подумал мистер Арден, через них добиться доступа в комнаты, где проходил разговор с бароном? Нельзя ли обратиться к одаренному и терпеливому скульптору – есть ведь такие во Франции! – который нашел бы матрицы или, по крайней мере, восстановил, пусть не полностью, разбитые бароном улики? Выяснилось, что реставрация невозможна; оставалось, вооружившись бароновым письмом, взывать к властям, с тем чтобы они позволили поиск матриц, с которых, предположительно, были сделаны слепки.

Перегруженный этими хлопотами, дядя Дэвид стал анализировать сходство мосье Сен-Анжа с мистером Лонгклюзом не раньше, чем сел за поздний обед. Подозрения, совершив очередной виток, вновь связали вместе этих двух джентльменов. Как громом пораженный догадкой, не допив вина, дядя Дэвид вскочил из-за стола. Через несколько минут он был уже на почтамте и составлял текст телеграммы:

«От мосье Дэвида Ардена мосье Блаунту, Лондон, Вестминстер, Манчестер-билдингз, 5.

Срочно езжайте Болтон-стрит Пиккадилли тчк Выясните дома ли мистер Лонгклюз зпт срочно телеграфируйте».

Ответа все не было, хотя мистер Арден ждал допоздна. Зато утром ему принесли телеграмму, отправленную накануне за полчаса до полуночи: