Книга Шах и мат, страница 166 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

— Она сказала, что холода не отступят.

— Я не совсем понимаю.

— Дело в том, что леди Мэй со мной советовалась и, разумеется, немало мне поведала; и она имела разговор с Элис и написала ей письмо. Она ведь обещала дать вам прочесть ответ, верно? Так вот, он у меня; леди Мэй его оставила здесь и просила меня, добрейшая душа, использовать мое влияние – она так и сказала: «Ваше влияние, Грейс»! Неплохо бы ей знать, что влияния я никакого не имею.

Лонгклюз слушал – и на него накатывала дурнота. Однако он сохранял еще достаточно самообладания, чтобы не прибавить дополнительных сведений к тем, которыми могла располагать молодая особа.

— Не столь уж многое вы мне поведали, мисс Мобрей; но леди Мэй действительно обещала показать мне ответ на свое письмо к мисс Арден, отправленное около трех недель тому назад или, может быть, несколько позже.

— Как хотите, мистер Лонгклюз, а я не понимаю, что за польза от меня в данной ситуации. Под каким предлогом могла бы я заговорить с Элис о предмете письма? Вот именно – ни под каким. Мне кажется, беды не будет, если я дам вам прочесть ее ответ, только вы обещайте, что никому не скажете. Ах, да ведь вы уже поклялись!

— Да, я поклялся – и клятву сдержу. Леди Мэй сама сказала, что покажет мне ответ мисс Арден.

— Значит, я ничего предосудительного не делаю. В конце концов, это всего лишь письмо. Из него немногое поймешь насчет сути дела, зато, боюсь, в нем сказано достаточно, чтобы предостеречь меня от вмешательства – оно будет совершенно бесполезно, а Элис Арден, пожалуй, сочтет его бесцеремонностью.

Под этот свой щебет мисс Мобрей отмыкает ящичек прехорошенького бюро с инкрустированной столешницей и витыми ножками; бюро, которым Лонгклюз безотчетно любовался, не задумываясь о том, что может в нем храниться. Но вот мисс Мобрей извлекла конверт, из конверта достала письмо и вложила его в протянутую руку мистера Лонгклюза.

— Очень надеюсь, что поступаю согласно желанию леди Мэй, – пропела она. – Мне кажется, леди Мэй неприятно было бы самой показывать вам письмо, хотя она, несомненно, хочет, чтобы вы знали его содержание.

Лонгклюз мгновенно развернул лист бумаги. Начиналось письмо с неожиданного обращения Пегги (то было прозвище леди Мэй, возможно, потому, что ее «весеннее» имя ассоциировалось у Элис Арден с шекспировской^[100] песней, в которой автор, восславив «веселый месяц май», взывает к «милой Пег», умоляя ее стать для него королевой лета).

Итак, Лонгклюз прочел следующее:

«Дражайшая Пегги,

надеюсь, вы приедете ко мне завтра. Пока что сама мысль о появлении в Лондоне страшит меня. Мне кажется, этот ужас никогда не пройдет; с каждым днем моя тоска все глубже. У меня осталось всего несколько друзей, с которыми я могу видеться, и вы – в их числе. Вы не представляете, как приятны мне ваши визиты – если, конечно, особе в столь жалком положении, как мое, вообще доступны приятные эмоции. Я прочла ваше письмо о мистере Лонгклюзе, и, признаюсь, отдельные пассажи меня озадачили. Едва ли мне есть что прощать; я уверена, что этот человек сделал именно то, что обещал вам. Но наше знакомство закончено, и ничто не заставит меня возобновить его. При личной встрече я приведу вам, если угодно, пятьдесят причин для отказа и дальше знаться с мистером Лонгклюзом. Милая Пегги, мое решение твердо и неколебимо. С недавних пор я незнакома с мистером Лонгклюзом, и знакомство никогда не состоится. Все причины я изложу вам наедине, если будет на то ваше желание. Некоторые из них вам уже известны, и, по-моему, их одних более чем достаточно. Единственное мое условие – чтобы вы их со мной не обсуждали. Я просто не выдержу этого в теперешнем состоянии. Я просто знаю, что права и что не переменюсь ни при каких обстоятельствах. Приезжайте поскорее, дорогая. Вы не представляете, как я несчастна. Но я не жалуюсь: горе, похоже, изъяло из моих мыслей все суетное. Мир для меня больше не прежний и, надеюсь, прежним не станет. Приезжайте, дорогая; я жду с невыразимым нетерпением.

Любящая вас, ЭЛИС АРДЕН».