Книга Последний шторм войны, страница 45 – Александр Тамоников

Маркин не сразу ответил, только взгляд его стал жестким и безжизненным. Такое ощущение, что человек сразу окаменел весь внутри. И душой, и телом. Даже сердце, казалось, остановилось.

— По морю скучают в детстве, потому что море — это мечта, — ответил моряк. — Для каждого оно свое, собственное. А мое море — это теперь кровь, огонь и погибшие товарищи. Мое море — женщина, выплакавшая все слезы, бьющаяся грудью о скалы, потому что на ее глазах умирали сыны. Не по морю я скучаю, я думаю теперь, смогу ли что-то сделать с памятью или это со мной теперь останется навсегда? Грязным сапогом по моей мечте прошлись, кровью запачкали.

Через два часа Маркин попросил остановить машину и вышел на дорогу. Подойдя к обочине, он стал смотреть на море, а потом указал рукой вперед и вниз.

— Видите там мыс? С него уходили последние катера с ранеными. А остатки нашего сводного батальона прикрывали их отход. Там уже никто не смотрел на звания, на должности. Кто-то из командиров крикнул, что принимает командование на себя, да только на это моряки уже не обращали внимания. С одной стороны море, с другой — фашист прет. Катера ушли, и нас сколько, уж не знаю, осталось в живых. Меньше роты, наверное. Любой другой бы ручки вверх поднял, мол, бессмысленно биться. А мы тужурки и фланельки посбрасывали и в одних тельниках, да в полный рост. Не поверите, испугались фрицы! Я точно видел, что испугались.

— Расскажите, — попросил Буторин, подойдя к моряку. — Правда, расскажите, как это было.

— Да как, — усмехнулся Маркин. — Тут трудно рассказать да словами передать. Тут такое в груди было, что не опишешь. Не в голове, а в груди. Знаешь, что умрешь. Горькая мысль, с одной стороны, а с другой — радость, восторг, что смогли прикрыть отход транспорта с ранеными, спасли товарищей, знамя части спасли. Да сам черт нам теперь не брат! Умирать? Ну мы вам сейчас, сволочи, покажем, как умеют умирать русские моряки. И на этом душевном подъеме мы и пошли, в штыки пошли. Не поверите, молча, без криков «ура» или «за Родину». Что-то другое в душе было. Мы ведь не освобождать шли уже, не спасать кого-то, мы шли умирать и захватить побольше с собой врагов. Каждый уже понимал, ощущал, что он уже умер. Такое не опишешь, не передашь словами. Скулы свело так, что рот кривило набок. Не поверите, на моих глазах в моряка, здоровенного такого, главстаршину, пуля попала, в грудь прямо… А он пошатнулся и снова идет с винтовкой наперевес. Кровь течет по тельнику, а он идет, и глаза как стеклянные. Потом еще пуля попала ему в грудь, а он не упал. Думаете, немцам не страшно было от этого? Они же видели, что на них не люди идут, а смерть полосатая. Я потом этого главстаршину видел мельком. Он лежал на немце и руками горло ему сжимал. Оба мертвые, конечно, уже…

— Вы-то как выжили? — спросил Коган, глядя мимо моряка на мыс.

— Взрывом меня оглушило и в воду сбросило. Я в себя пришел от холода, когда уже темнело. Там какой-то под берегом грот небольшой был, меня туда волной и забросило. Трясет всего: и от холода, и от контузии. Рядом два морячка на воде покачиваются, и тишина. Закончился бой, значит. Сутки я там отсиделся, немного справляться с трясучкой начал. Ну через ночь и ушел. Ясно, что в горы идти надо. Там и партизан встретил. Ну тех, кто с оружием в руках выбрался из населенных пунктов и ушел, чтобы сражаться с врагами.