Книга Цвет из иных времен, страница 20 – Майкл Ши

Я долго рассматривал открывшуюся картину, пока с берега до меня не донесся голос Эрнста:

— Загляни в рубку, Джеральд!

И я пошел, брезгливо ступая по забрызганным фекалиями обломкам. Заглянув в узкую кабину, я увидел штурмана – его выбросило из кресла, и он лежал на спине на полу.

Тут я отмечу, что за долгую и далеко не бездеятельную жизнь я повидал более чем изрядное количество жутких, фатальных бедствий, к которым уязвима человеческая плоть. И все же к встрече с увиденным оказался не готов, и до сих пор одно воспоминание об открывшейся мне картине вызывает ужасную боль. На штурмане были все те же, как и утром, яркие плавки с цветочным принтом – только по ним я опознал мистера Грегориуса. От его тела, лощеного и откормленного, осталась одна сморщенная оболочка, как от червя после встречи с пауком, – выхолощенный и усохший мешок, некогда вмещавший в себя тучную жизнь. Мистер Грегориус сократился до почерневшего, сырного остатка плоти на скелете из мела – я говорю из мела, поскольку кость в руке надломилась, как мел, стоило существу опереться на нее в попытке подняться.

Да! Он шевелился! Его перекошенная угольная маска, некогда бывшая лицом, и треснутая челюсть двигались; черные, обезвоженные губы растягивались в оскал, дабы вытянуть слова из полого горла. Он двинулся, напрягся в попытке встать, но пальцы надламывались при малейшем давлении, а от глаз не осталось ничего, кроме комков слепой, слизистой ткани в сухих, сморщенных, как изюмины, глазницах. Какое кощунство! Чтобы такое – и двигалось, сохранило чувства и сознание!

Я заявляю: описание моего следующего поступка доступно к прочтению всякому, и я верю, что никто, в ком еще жива душа, не осудит меня. Я вытащил револьвер и тут же освободил от боли мистера Грегориуса – бедного, невезучего человека, случайно забредшего в непредвиденный ад. Как могли помочь ему конвульсии и невнятные мольбы пред лицом безжалостных, прожорливых челюстей непостижимого? Две пули – в грудь и висок, и рука моя была тверда! – затушили последние, слабо трепещущие всполохи осознания безымянного случившегося насилия.

Услышав встревоженный крик Эрнста, я, пошатываясь, слез с проклятой яхты. В обращенных ко мне глазах застыл испуганный вопрос, и я ответил усеченным голосом:

— Он был жив!

Известие это невероятно поразило моего друга, но он быстро обуздал себя, завел нас на нашу яхту и поспешно вывел ее в открытые воды, в то время как я долго и сгорбленно сидел в смятении, ощущая, как тело сковывает оцепенение, и понимая, что двумя пулями навсегда истребил последние в мире остатки рассудка и покоя.

Мы вышли на середину озера и заглушили двигатели. Молча выпили бурбона. Сгустились сумерки, и, несмотря на то, что долго старались в тишине, все никак не могли принять увиденного – не допускали, что случившееся и вправду произошло, не могли двинуться дальше. В итоге Эрнст сказал:

— Бесполезно сопротивляться и отрицать! То было реальностью!

— Да, – сказал я. – И надо было проверить нижние каюты – вдруг остальные находились там. Но я бы не смог – ни тогда, ни сейчас.

— Не смог бы и я. Определенно. Но с носа свисала веревка – на ней в воде болталась поломанная ветка. Значит, они успели пришвартоваться. И уже тогда… враг нанес удар. Думаю, мистер Грегориус был в каюте, когда это случилось, ведь все стекла там выбило, будто нечто пыталось проникнуть внутрь. Оно проникло. И начало их поедать. Но, похоже, вытащить мистера Грегориуса не получилось. Остальная троица находилась на кормовой палубе – сбить с ног и стащить их с лодки оказалось проще. Не исключено, что враг так и сделал, намереваясь позже вернуться за четвертой, прочно засевшей добычей, однако Грегориусу удалось запустить двигатели и рвануть прочь.