Книга Скала и ручей, страница 71 – Татьяна Николаева

— Прости меня, — тихо проговорил Ринат. — Прости за то, что уехал. Прости за Митю. Я даже не могу разделить твое горе. Даже не представляю, как тебе тяжело.

— Тебе не за что извиняться, — вздохнула она. — Ты все сделал правильно. И по-другому не мог. Ты очень нам помогал, если бы не твоя работа, наверное, все было бы гораздо хуже. Но знаешь… Я врала тебе. Все эти пять лет, пока тебя не было, я отчаянно пыталась убедить себя в том, что ты нам не нужен, что мы проживем и сами. Когда каждый день просыпаешься рядом со своим ребенком и считаешь, сколько дней он еще проживет, думаешь, как сильно он мучается от такой жизни, и мучаешься еще сильнее сама, потому что боишься — боишься того дня, когда больше нечего будет считать, нечего ждать и не на что надеяться, все другие чувства уходят, потому что становятся не нужны. Только тогда я стала понимать тебя, понимать, что испытываешь ты, не чувствуя ничего. Пустота, которую нельзя заполнить. Холод, от которого нет спасения.

— Спасение есть, — тихо сказал Ринат, когда она прервалась, чтобы сглотнуть вставший в горле комок. — Но люди отказываются хоть немного проявить силу.

— Этот камень, горное сердце? Ты в него веришь?

— Нет. Дело не в камне.

Тамара повернулась. По ее щекам текли слезы, отчего синие глаза казались еще темнее, почти черными, и мокрые дорожки блестели на смуглых щеках прозрачным хрусталем.

— А в чем?

Вместо ответа Ринат молча приподнялся на локте и прильнул губами к ее холодным и соленым губам. Он совсем забыл, как это, да и она плакала, беззвучно всхлипывая и вздрагивая под его руками, отвыкшими от ласковых и нежных объятий. Зарываясь в ее мягкие пушистые локоны, целуя мокрые от слез губы, щеки, глаза, сплетая тонкие, ледяные от вечной зимы пальцы со своими, жесткими и грубыми, Ринат не чувствовал ничего, кроме боли — ее боли. Пять лет, пока его не было рядом, она врала о том, что не любит и не ждет, да и он не был с нею честен, малодушно сбежал от трудностей, которые и разбили их некогда счастливый и крепкий брак. Даже теперь он обманывал и ее, и себя, пытаясь вызвать эти забытые чувства если не в сердце, то хотя бы в памяти — но ощущал совсем другое. Горький вкус ее слез, тихое и прерывающееся от всхлипов дыхание, хрупкое, по-прежнему нежное, но такое холодное, будто уже неживое тело. И в этом ее поцелуе было больше боли, чем в тихих слезах.

Он отстранился, провел ладонью по ее щеке, стирая мокрые дорожки. Тамара положила голову ему на грудь и взяла его руку в свои — немного согревшиеся, ожившие. На безымянном пальце светлел едва заметный след — шрам от кольца, сорванного камнем в каком-то очень давнем походе.

Занавеска на окне качнулась от ветра, и вместе с ней шевельнулся лунный свет. На смуглой и худой руке Тамары, которая покоилась на его груди, что-то блеснуло, и, приглядевшись, Ринат увидел точно такое же кольцо, как когда-то потерял сам. За все минувшие годы она его так и не сняла.

Тамара вскоре уснула, уставшая от долгой дороги, от горя и волнения. И будто не было этих пяти лет разлуки: точно так же она приникла головой к груди бывшего мужа, и он, лежа в темноте без сна, гладил и перебирал ее мягкие темные волосы, гладил хрупкое плечо под темной водолазкой. Она оказалась намного сильнее него. Выдержала, когда он струсил. Стояла до последнего там, где он отстранился. На ее плечи легла вся боль целиком, ведь разделить на двоих они ее не могли.