Книга Скала и ручей, страница 58 – Татьяна Николаева

Это означало падение с неизвестной высоты на неизвестную глубину. Перспектива разбиться о камни в какой-то безымянной дыре под дождем, ему совсем не нравилась, и он сперва отстегнул с системы карабин и сбросил его вниз. Железо глухо звякнуло будто бы совсем не далеко — во всяком случае, не так далеко, как можно было ожидать, и он рискнул. На поясе, на самом маленьком карабине, нащупал легкий, почти невесомый складной нож.

Рука, разумеется, дрогнула — только в мыслях все смельчаки. Нож прошел по наклонной. И веревка оборвалась.

А вот идеально ровно, как брошенный карабин, упасть не удалось: неуклюже перевернувшись, он ударился грудью о камни, сломал пару ребер, зацепился рюкзаком за незаметный в темноте выступ, по всей длине разодрал куртку, проехался всем телом по острым скалам и рухнул прямо в ручей, с трудом осознавая себя живым.

Двигаться было больно и трудно, и многочисленные переломы отрицали все шансы выбраться из трещины самостоятельно. Кое-как он тогда выполз из ручья, забрался на плоские камни и лег ничком, дрожа от холода и резкой, пронизывающей с каждый движением боли. Сколько пролежал — вспомнить не выходило, счет времени он потерял и тратил все силы только на то, чтобы покрепче затягивать перевязки. Вскоре дождь прекратился; во всяком случае, лить как из ведра в его трещину перестало, и появилась надежда на то, что скоро совсем распогодится и на перевале появятся люди.

Однако сразу же после этой почти счастливой мысли Ринат вспомнил, что перевал Хрустальный — далеко не из тех, где можно быстро встретить людей, еще и таких, которые откликнутся на просьбу о помощи. Когда камни немного высохли — пытался выбраться сам, но от травм и потери крови руки слишком ослабли, а вернуться к веревке не получилось бы при всем желании: обрезанный край насмешливо болтался парой метров выше. Спустя несколько часов, совсем обессилевший и успевший трижды проклянуть свою глупую самонадеянность — пойти по незнакомым перевалам без местного проводника-пхади, — Ринат стал кричать, пока не сорвался голос.

Он звал на помощь и на всеобщем, и на салхите, и на своем родном — оросском, но надежда постепенно таяла: в плохую погоду по перевалу никто не ходил. И когда голос сел окончательно, Ринату почудилось, что там, наверху, мелькнула чья-то тень. Он закричал из последних сил, увидел, как дернулась веревка, а потом с каменного карниза свесился старик-пхади в темно-красных национальных одеждах и с оберегом вокруг головы в виде кожаного шнурка с перьями. Смуглый, узкоглазый, с совершенно необыкновенным выражением поистине детского спокойствия и любопытства на приплюснутом загорелом лице, он перегнулся через край и с легким акцентом поинтересовался:

— Ты чего там кричишь?

Сил на объяснения уже совсем не осталось, и Ринат сумел только махнуть рукой и в последний раз позвать на помощь.

Как он оказался наверху — до сих пор ему понять не удалось. Старый горец оказался намного хитрее и ловчее бывалого походника, без посторонней помощи смог спуститься по остатку его веревки и отрезу своей собственной, каким-то образом переделать охотнику страховку и за те же связанные вместе веревки вытащить его из трещины. Он промыл и перевязал все его раны и ссадины, сам наложил шов на самую большую и глубокую, а потом, привязав его к себе, как рюкзак, спустил с перевала и еще несколько дней волок на себе и с неделю выхаживал в своем тихом уединенном жилище. Камлания, если оно и было, Ринат не помнил — да и не запомнил бы при всем желании. Находясь между мирами, на призрачном мосту между жизнью и смертью, человек не помнит ничего — быть может, потому, что из одного мира невозможно ничего принести в другой.