Книга Дикое поле, страница 33 – Андрей Посняков

И еще подумалось: вот чем Тема отличается от всех других — местных — отроков! По внешности — да, ничем, вон, тот же Кузьма так и сказал — все доходяги да сивые. Ничем, кроме одежды! И обуви. В чем Артем был? В шортах, майке, кроссовках, в носках даже. Ежели здешними глазами смотреть — очень даже смешная одежонка… запоминающаяся!

— Эй, Мисаил! Чего расселся? Давай, поспешай, не то похлебки не достанется.

Похлебка оказалась вкусной — с травами, на мясном бульоне, с мучицей. Несколько жидковата, правда. Миша несколько раз уже ловил себя на мысли, что пытался искать в котле картошку или макароны.

А потом как-то вот вырубился и вдруг уснул… с устатку, что ли?

Никто его не будил, не бил, не тащил куда-нибудь в яму — или где тут обычно ночевали пленники? Ничего подобного.

А проснулся Михаил, как и все, утром, с первыми лучами солнца. Потянулся, прислушался — позади кто-то что-то смачно жевал. Ратников обернулся — собака! Здоровенный такой пес, бурый, с подпалинами, клыкастый, но, кажется, не злой — грыз себе кость да добродушно косил по сторонам желтым глазом.

— Камсикар, Камсикар! — подойдя, погладил псину мальчишка-слуга. Как его — Джама, что ли?

— Тебя Джама зовут?

— Джама.

— Песни любишь петь?

— Нет. Больше слушать.

Ратников вздохнул:

— И я — больше слушать. Вот такие мы с тобой музыканты. Хорошо по-русски говоришь.

— Я же кыпчак! У нас все говорят. Да и бабушка у меня была — русская, из Переяславля.

— Хм, надо же, — покачав головой, Михаил повнимательнее взглянул на парнишку.

Темно-русый, вполне европейское лицо, но вот глаза — темные, узкие, степные.

— Красивый у тебя амулет, Джама! Откуда такой?

— У полоняника добыл. — Парень ничуть не удивился вопросу.

— А что за полоняник?

— Такой, как и я… Но — смешной. И ни к какой работе непригодный. А ест… ну, так мало! Уж кормил его, кормил…

— Ты сказал — смешной. Как это?

— Одет смешно. На ногах — чуни, вроде как вот и у тебя. А порты — до колен обрезаны! Вот умора!

Точно! Артем!

— А… скажи-ка, Джама, этот отрок, он где сейчас?

— Да не знаю, — подросток отмахнулся и, что-то ласково приговаривая по-своему, почесал собачинищу за ушами. — Может, с утра сурожцам продали… Может, в Сарай отправили. Думаю — что сурожцам.

— Почему?

— А на что он в Сарае? Говорю ж — бесполезный.

Да-а… — Миша покачал головой — «скрипач не нужен».

— Эй, как спалось, Мисаиле? — окликнул Прохор. — Мы уж тебя не стали будить.

— Сами-то где спали?

— На сене, во-он под той кибиткой. Всю-то ночь волки где-то рядом провыли.

— Волки? Вот уж не слышал. И собака не лаяла.

— А Камсикар и не лает, — поднимаясь, с ухмылкой заметил Джама. — Он сразу рвет. В клочья! Такой уж это пес.

Псинище, видимо чувствуя, что говорят про него, недобро покосился на Мишу и зарычал.

В этот день снова работали на войлоке, потом ездили к морю, за плавником — навозили к становище выкинутые на отлив бревна, потом рыли какие-то ямы, в общем, за день порядком умаялись, зато повидались с Анфиской — старуха Казы-Айрак отвлеклась на зов молодой хозяйки, вот девчонка и улучила момент, к своим прибежала.

— Ой, братцы! Вижу, тяжко вам.

Федька оскалил зубы:

— Ничо! Ты-то как?

— И я ничо. В юрте прибираюсь, а завтра — старуха сказала — будем колеса кибитками смазывать.

Быстро, как всегда на юге, темнело. Вот еще только что в сиреневом воздухе маячили какие-то смутные тени, и вдруг — темнота. Густая, почти непроглядная, лишь чуть смягченная светом узкого месяца и далеких мерцающих звезд.