Книга Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь, страница 445 – Андрей Посняков

— Не… Я вот это… дополнить…

— Ну, входи, коль что решил, — пригласил Иван. — Рассказывай.

— Эвон… — Галдяй суетливо вытащил из поясной сумы завернутый в грязную тряпицу черепок. — На пожарище отыскал. Таких там во множестве.

— Ну, отыскал так отыскал. Все?

— Все, господине. Пойду я.

— Иди, — кивнув, Иван перебросил черепок Митьке. — Что скажешь?

Митрий внимательно осмотрел осколок, понюхал, даже на язык попробовал:

— Кажется, маслом каким-то пахнет. А вообще, кувшин-то был приметный — эвон, лоза виноградная. Явно не у нас в мастерских слеплен. Сходить завтра на рынок, узнать?

— Сходи, — отмахнулся Иван. — Зря, конечно, прогуляешься — что нам с этого черепка? Но, помнишь, Ртищев учил вникать в любую, даже самую, казалось бы, никчемную мелочь?

— Да помню, — Митрий завернул осколок в тряпицу. — Потому и спрашивал.

Прохор явился почти сразу после ушедшего подьячего, наверное, они даже встретились по пути. Зашел, остановился с ухмылкой у двери. Митька с Иваном разом вскинули головы:

— Ну, что?

— Да ничего хорошего, — пожав плечами, отозвался парнище. — Мертвяков-то уже на погост отвезли, зарыли.

— Жаль, — искренне огорчился Иван. — Хорошо, хоть приставы из пожарной чети осмотреть успели.

— Вот-вот, — Прохор согласно закивал. — И я говорю — приставы.

Он обернулся к приоткрытой двери и громко позвал:

— Никифор! Никифор! Ты пришел уже?

— Да тут, — послышался чей-то глуховатый голос.

— Так что стоишь? Заходи.

За дверью откашлялись, и в горницу вошел высокий нескладный мужик с горбатым носом и узкой бородкой. Мужик был одет в длинный красный кафтан, подпоясанный желтым шелковым поясом, и юфтевые сапоги с низенькими каблуками.

— Пожарной чети Земского двора пристав Никифор Онисимов, — поклонясь, отрекомендовался вошедший.

Иван засмеялся:

— Да знаем, знаем, что Никифор, чего кланяешься?

— Да так, — пожарный чуть смущенно пожал плечами. — Привык.

— Садись, вон, на лавку, рассказывай.

— О чем?

— Как это — о чем? — ухмыльнулся Прохор. — О том, что и мне — о мертвяках.

Пристав уселся на лавку и, помяв в руках шапку, почему-то вздохнул:

— Ну, значит, о мертвяках… Как я понимаю — тех, что с Покровской?

— О них, о них.

— Значит, так, — Никифор сосредоточенно покрутил усы. — Всего мертвяков в сгоревших хоромах обнаружено трое, все обгорелые до неузнавания. Двое тел — взрослых, уже сложившихся, и один — отрок. У взрослых во лбах — дырки, аккурат посередине…

— Ну, это мы слышали. Пули.

Пристав кивнул:

— Совершенно верно — пистоль. Для пищали отверстия слишком малы… Хотя, если подумать… точно-то трудно определить — сильно уж обгорели.

— Ладно, хватит о дырках. Лучше о мертвяках.

Никифор почесал за ухом:

— Да что про них скажешь? Мертвяки — мертвяки и есть, царствие им небесное.

Вслед за пожарным все разом перекрестились на висевшую в углу икону Николая Угодника.

— И все же? — настойчиво переспросил Иван.

Сидевший за дальним столом Митрий с любопытством подался вперед. А вот Прохора ничто, казалось, не трогало, — скрестив на груди руки, он стоял, привалившись широкими плечами к стене, и загадочно улыбался. Впрочем, приятели на него сейчас особо-то и не смотрели — все их взгляды были прикованы к приставу. А тот вдруг посмотрел как раз на Прохора, вопросительно эдак посмотрел — что, мол, еще говорить-то?