Книга Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь, страница 382 – Андрей Посняков

— Ну? — выйдя из сеней, усмехнулся Иван. — В гости попросишься?

— А ты откуда знаешь?

— Да вы так тут галдели — не то что в сенях, на улице слышно.

— Так у Филофеи братец на Чертолье ушел, беспокоится.

— Ой, эко дело! — юноша рассмеялся. — Чай, братцу-то ее не пять лет. Почти вьюнош уже, что с ним случится-то белым днем? Нет, не из-за братца Филофейка заглядывала — ожерельем своим похвалиться. Что, в самом деле — богатое?

— Красивое. Так я схожу?

— Сходи, что уж с тобой делать? Смотрите, сильно там не малюйтесь, а то люди на улице испугаются.

— Да мы немножко… — Василиска проворно застегивала сарафан.

— Знаю я ваше «немножко»… Ла-адно, ла-адно, не обижайся.

— Ты пока поспи. — Девушка чмокнула Ивана в щеку.

— Да уж, поспишь тут, — шутливо нахмурился тот. — Скоро ребята с площади вернуться должны, ужо расскажут, что видели.

Иван словно в воду глядел! Едва только Василиска скрылась в соседских воротах — юноша наблюдал за ней из окна, — как в конце улицы появились две фигуры в коротких кафтанах: одна — щупленькая, а другая — здоровая. Фигуры о чем-то азартно спорили.

— А я говорю — он правильно крест целовал, вовсе не по-лютерскому.

— Нет, по-лютерскому! Люди ж в толпе говорили!

— Хм, люди… Сами не знают, чего несут! Ну, пойми ты, с чего б Дмитрию лютеранином-то быть? Католиком — еще понимаю…

Не переставая спорить, парни вошли в дом.

— Иване, квас-то еще не весь выпил?

— А вас там что, пивом-брагой не напоили?

— Ага, напоят, как же! Чай, и без нас есть кому пить.

Сбросив кафтаны, парни испили квасу и развалились на сундуках.

— Ну? — нетерпеливо поинтересовался Иван. — Чего развалились? Рассказывайте!

— Так чего рассказывать? — Митька приподнялся на локте. — Подле лобного места отслужили молебен, все как положено, прилюдно. После Арсений-архиепископ благословил само… тьфу ты, Господи… Дмитрия-царя иконой, — какой именно, мы не рассмотрели, далеконько стояли, да и толпились там все, кричали. Тут и псалмы запели, а поляки — вот умора — в литавры ударили, затрубили в трубы: думают, раз песни поют, так нужна и музыка! Тут к Дмитрию подошли священники и повели в Архангельский собор, где царь, говорят, приложился к гробу Грозного Иоанна. Мы с Прошей, правда, в собор не попали, стояли вместе со всеми на площади. Из собора Дмитрий прошествовал в тронную залу, откуда выслал на площадь ближнего боярина своего — Богдана Бельского. Бельский ничего интересного не сказал, лишь призвал всех верой и правдой служить государю. — Митька потянулся. — В общем, потом мы домой пошли — уж больно жарко стало.

— Из наших, приказных, никого не видели?

— Нешто разглядишь в этакой-то толпище?

— Поня-атно…

Иван задумчиво заходил по комнате.

— Да не маячь ты, Иване, — неожиданно улыбнулся Прохор. — Мы ведь видим, с чего ты себя коришь — мол, прокорму нет, так?

Ничего не ответив, Иван подошел к окну и посмотрел вдаль.

— Зря не переживай, брате, — подойдя, Митрий положил ему руку на плечо. — Было время — ты нас кормил, а теперь — не обессудь, уж мы тебя покормим. Проша кузнечит, я переписчиком подрядился… проживем.

— Ну уж… — Иван отвернулся, улыбнулся, стараясь, чтобы друзья не видели, как заблестели глаза.

— А зеркало смотри, не продавай, Иване, — с сундука подал голос Прохор. — Больно уж оно Василиске по нраву. Она, кстати, где?