Книга Шпион Темучина, страница 119 – Андрей Посняков

— А Гурхан? – оторвался от костра юноша. – Он ведь может изменить свои планы, когда Кара-Мерген доложит ему о нас. Обязательно доложит, нойон. Если уже не доложил.

Баурджин улыбнулся:

— Извини, друг мой, но ты плохо знаешь людей. Кара-Мерген, конечно, доложил бы… если б ему, в свою очередь, доложил Игдорж. А тот вряд ли поспешит с докладом о собственной оплошности. Не забывай, он ведь надеется еще поймать нас!

— А если не поймает? Все равно ж придется доложить?

— И что в силах изменить Гурхан? Помирить все враждующие племена? Сделать язычниками найманов? Он даже время выступления изменить не в силах – машина уже запущена.

— Зато он в силах изменить место!

Князь хохотнул – уж больно смешно выглядел раззадоренный спором юноша, совсем как нахохлившийся воробей.

— Нет, Гамильдэ, ты не прав, – мягко произнес Баурджин. – Игдорж Собака вовсе не глупей нас с тобой, и в случае если мы ускользнем, поймает каких-нибудь бродяг, предоставит трупы. Или, еще меньше хлопот, целая куча воинов вместе с предателем Сухэ, не моргнув, подтвердят, что опасные беглецы с самой высокой скалы сверзились в самую глубокую пропасть. Ну, или что-нибудь в этом роде – Игдорж придумает. Это – во-первых.

— Во-первых? – вскинул глаза Гамильдэ-Ичен.

— Есть еще и во-вторых, – нойон подмигнул парню, – Темучин вовсе не собирается ждать наступления врагов. Ударит первым!

Потрескивая, горел костерок, на аккуратно сгребленных чуть в сторону углях, шипя, жарилась утка. Эх, еще б арьки… Почти классическая картина – «Охотники на привале».

— Не понимаю, – отломив аппетитно пахнувшее дымком крылышко, Баурджин откусил кусочек, прожевал и, блаженно прищурившись, продолжил: – Не понимаю, почему в бортохо никто не возит арьки? Сколько мы уж ездим на чужих конях, а в баклагах все одна вода.

Юноша разразился смехом:

— Ну, ты и сказанул, нойон! Чтоб тебе еще и арьку возили… Арька, она такая вещь, что только нальешь – и сразу не будет. Какой смысл наливать ее в бортохо? Лучше уж набрать воду. Что же касается арьки, так ею в любом кочевье можно побаловаться, и не в седле, а на мягкой кошме, в компании достойных мужчин и пылких чернооких красавиц!

— Вай, молодец, хорошо сказал! – захохотал Баурджин. – Особенно – про мягкую кошму и пылких чернооких красавиц. Кстати, почему чернооких? Тебе зеленоглазые что, не нравятся?

— Нравятся… – застенчиво улыбнулся парень. – Только ведь их мало, зеленоглазых, чернооких – куда как больше.

Так вот, на сон грядущий, беседовали о приятном. Потом улеглись – по очереди, у чуть притушенного костра, так чтобы угли не горели красным зловещим светом, а лишь бягряно мерцали, распространяя тепло – шаяли. Бросили жребий, дежурить первому выпало князю.

— Вот, всегда так, – заворчал Гамильдэ-Ичен. – Впрочем, я не в обиде.

— Ложись, ложись, – нойон усмехнулся, – и спи себе спокойно и крепко.

Юноша не стал спорить, улегся у костра, подложил под голову седло, укрылся попоной и сразу уснул, едва только закрыл глаза.

Немного посидев у костра, Баурджин поднялся, походил рядом, прогоняя холодом сон, потрепал пасущихся лошадей, полюбовался на звездное небо… и вздрогнул: показалось, будто где-то в кустах хрустнула веточка. Нойон тут же затаился, прислушался… Нет, больше никаких звуков не было, лишь где-то далеко, за сопкой, раздался вдруг одинокий вой. Волк? Или, скорей, шакал? А черт с ним, кто бы ни был.