Книга Курс на СССР: На первую полосу!, страница 99 – Андрей Посняков, Тим Волков

— Настоящий поэт, не сомневайтесь, — заверил я. — В прессе печатался. Тексты, что надо!

Музыканты переглянулись.

— Ты познакомь нас! — Алексей азартно потер руки. — Он, как, согласится?

— Думаю, да, — улыбнулся я и подмигнул. — И… вообще-то это девушка.

Записав телефон, я попрощался с парнями и вернулся в клуб. На широком крыльце «Дома творчества» дожидался Виталик-Леннон. Накинув на плечи зимнюю куртку, парень зябко ежился и курил «Родопи».

— Что, в парк-то ходит кто? — спросил я.

— Холодно сейчас. Снег. Теперь уж весной… Да, кстати, о Весне, — Виталик выпустил струйку дыма. — Его нынче в ментовку вызвали. Какого-то его приятеля замели, что ли…

Приятеля… Ясно, о ком речь! Костян. Думаю, он все же узнал меня тогда, в ресторане. А, впрочем, черт с ним…

— Ладно, Виталик, — я протянул руку. — Пора мне. Рад был увидеться.

— И я… Ты заходи на концерты! У нас интересно будет.

— Зайду.

Я глянул на часы. Черт! Без двадцати три! Добраться в редакцию на общественном транспорте я уже не успевал. А опаздывать на собрание не хотелось! Обещал же вовремя быть.

Холодея, я выскочил на улицу Мечникова и замахал рукою… Такси! Такси! Ага… вот, кажется…

Повезло! У тротуара, рядом со мной, остановилась бледно-желтая «Волга» с шашечками и зеленым огоньком.

Слава Богу!

Усевшись, я назвал адрес.

Поехали.

Таксист крутил радио…

— Услышать сердце челове-ека возможно только в тишине… вывод на орбиту Венеры… при взрыве в Парижском метро было убито три человека и ранено девятнадцать… ТАСС сообщает; два энергоблока Ленинградской атомной электростанции остановлены для планово-предупредительного ремонта…

Черт!

Я дернулся. Ну, почему Ленинградской-то? Надо же было Чернобыльскую остановить! Чернобыльскую!

К назначенному времени все-таки опоздал. Но мне повезло. Собрание перенесли, так как главного редактора срочно вызвали на совещание. Поэтому, когда я вернулся, все спокойно занимались своими делами, точнее, торопились со сдачей статей.

— Александр!

Я обернулся.

На пороге стояла Вероника Тучкова, она же Гроза. В руках она сжимала аккуратно сложенные листки, а ее обычно ясные глаза были потуплены и полны грусти.

— Можно? — тихо произнесла гостья.

— Вероника! Конечно, заходи. Какими судьбами к нам?

— Я стихи принесла… — скрывая неловкость ответила Гроза. — Николай Степанович сказал, чтобы еще несла… на публикацию.

— Вот и отлично! — обрадовался я. — Николая Степановича правда сейчас нет, он на совещание ушел. Но давай мне свои стихи, я займусь этим лично. Постараюсь часть третьей полосы выделить, там как раз пусто.

Она молча протянула мне смятые листки. Я прочитал. Стихи были пронзительные, как всегда о хрупкости, о внутренней свободе, о тихом сопротивлении серости.

— Сильные вещи, — искренне сказал я. — Намного сильнее того, что я слышал от Весны в его «обработанном» варианте.

При этом имени она вздрогнула, словно от удара. И едва не заплакала.

— Что такое?

— Весна… Он… он везде стоит у меня на пути, Александр, — голос ее дрогнул. — В «Доме творчества» он теперь председатель комиссии по текстам. Мои стихи он называет «упадническими» и «не соответствующими духу советской молодежи». А вчера… вчера он прямо заявил, что пока он там, мои стихи никто и никогда не услышит.

Она смахнула с ресниц предательскую слезинку.