Книга Земский докторъ. Том 9. Падение, страница 108 – Андрей Посняков, Тим Волков

— Товарищи. Мы тут уже второй час ломаем копья. И всё вокруг одного и того же вопроса: быстрота или качество? Фронт или школа? — Он сделал паузу, затянулся папиросой. — А я вот слушаю вас и думаю: а почему, собственно, мы должны выбирать? Почему мы не можем сделать и то, и другое?

Гольдман открыл было рот, но Семашко остановил его жестом.

— Я пригласил сюда человека, который, на мой взгляд, знает об этом вопросе больше, чем любой из нас, вместе взятых. — Он повернул голову и посмотрел прямо на Ивана Павловича, сидевшего в стороне, у стены. — Товарищ Петров. Иван Павлович. Тот самый Петров, о котором Владимир Ильич в прошлом году сказал: «Вот человек, который лечит не только тела, но и души». Он работал на фронте. Он работал в тылу. Он знает земскую школу. Он знает, что такое готовить кадры в условиях войны. И у него, я знаю, есть конкретное предложение.

В зале зашевелились. Кто-то обернулся, разглядывая Петрова. Гольдман прищурился, оценивая нового игрока. Верейский медленно кивнул — кажется, он слышал эту фамилию раньше.

Семашко сделал приглашающий жест:

— Прошу вас, Иван Павлович. Слово вам.

Иван Павлович поднялся, чувствуя, как десятки глаз впиваются в него.

— Товарищи, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я вас слушал и всё время вспоминал одну историю. В восемнадцатом году в лазарете работал мальчишка, санитар. Звали его Петя. Ему было шестнадцать лет. Он не умел ставить уколы, не знал, как выглядит кишечная палочка. Но он умел держать раненого за руку, когда тот умирал. Он умел промыть бинты, если их не хватало. Он умел просто быть рядом. И это спасало не меньше, чем лекарства.

В зале стало совсем тихо.

— А потом, в том же году, я видел другого. Фельдшера, который закончил двухгодичные курсы, считался специалистом. Он перепутал банки и влил в рану карболку вместо фурацилина. Человек умер в страшных мучениях. И этот фельдшер тоже умер — через неделю застрелился. Не выдержал груза.

Он обвёл взглядом Гольдмана и Верейского.

— Я к чему это говорю? К тому, что правы и те, и другие. Нам нужны тысячи рук — прямо сейчас, чтобы таскать, мыть, перевязывать, успокаивать. Это не требует трёх лет учёбы. Это требует трёх месяцев и человеческого сердца. — Он кивнул в сторону Гольдмана. — Но нам нужны и те, кто будет резать, ставить диагнозы, принимать решения. Кто поведёт за собой этих мальчишек. И вот их учить надо три года. Или пять. Или десять. Потому что цена ошибки — смерть.

Гольдман нахмурился, забарабанил пальцами по столу. Верейский, напротив, подался вперёд, слушая с напряжённым вниманием.

— Я предлагаю не выбирать. Я предлагаю разделить. — Иван Павлович положил на стол свои записи. — Три уровня. Первый — трёхмесячные курсы санитаров-носильщиков. Их дело — эвакуация, первая помощь под контролем, гигиена. Не лечить, а помогать лечить. Второй — годичные курсы для фельдшеров, которые будут работать в тылу, где есть время на консультацию. И третий — полный курс для тех, кто пойдёт в хирургию, в терапию. Три года минимум. А лучше — пять.

Он замолчал, давая словам осесть.

— У нас нет времени ждать идеальных специалистов. Но у нас нет права убивать людей невежеством. Этот план — не компромисс. Это единственный способ выжить. И фронту дать людей, и школу не угробить.