Книга Земский докторъ. Том 6. Тени зимы, страница 113 – Андрей Посняков, Тим Волков

Не сомневаемся, что Вы — человек дела, а не слова. Деньги и хаос открывают дорогу к новой, сильной России, свободной от нынешних узурпаторов. Или к личному благополучию где-нибудь в благодатных краях — это уж как Вы сами решите.

Ждём весточки через привычный канал. Не подведите.

С глубоким уважением и надеждой на сотрудничество,

Ваш партнёр из Германской Империи.

Берлин.

Февраль 1918 года.

Повисла долгая тягучая пауза.

— Иван Павлович… — наконец выдохнула Вера Николаевна, с трудом уже сдерживаемые эмоции. — Это же… Это же государственное преступление! Измена!

Иван Палыч тяжело вздохнул, подошел и положил ей руку на плечо, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Вера Николаевна, вы должны взять себя в руки. Мы как раз этим занимается. А вы — ничего не видели и не слышали. Ни слова никому. Иначе… — Он не договорил, но она все поняла.

— Конечно… конечно, Иван Павлович. Я… я все понимаю. И я искренне надеюсь, что вы их поймаете.

— Я тоже, — тихо ответил доктор.

— Поймаем! Уж не сомневайтесь! — бодро ответил Гробовский, пряча листок с переводом в карман.

Иван Палыч, оторвав взгляд от зловещего письма, случайно заметил на подоконнике у Веры Николаевны небольшой глиняный горшочек. В нем цвели, вытянувшись к слабому мартовскому солнцу, несколько нежных, поникших цветков. Их лепестки были пронзительно-синего, почти ультрамаринового цвета, с ярко-желтой сердцевинкой.

— А это что у вас красота такая, Вера Николаевна? — спросил он, чтобы хоть как-то разрядить тягостную атмосферу и отвлечь девушку. — В марте цветы… Редкость.

Вера Николаевна, все еще бледная, с тоской посмотрела на горшок, словно ища в нем утешения.

— Это пролески, Иван Павлович. Голубые подснежники, их еще называют. — Она нервно провела рукой по прохладному стеклу окна. — Купила у старушки Маланьи, что в избушке на краю села, у старого кладбища, живет. Знаете такую?

Иван Палыч кивнул. Знал. Бабка Маланья была известна всем — и как травница, и как блаженная.

— Так вот, — Вера понизила голос, словно делясь страшной тайной. — Она говорит, что эти пролески — особенные. Говорит, что семена ей еще мать-полька перед смертью завещала, из-за границы. И что больше ни у кого во всем уезде таких нет. Только у нее. Я думаю это и в самом деле так. Гляньте, какие красивые! Правда… они пахнут, знаете, не как весна, а чем-то холодным, металлическим… Мне от этого запаха не по себе, но красиво же…

Она замолчала, снова глядя на синие цветы с странным, смешанным чувством восхищения и тревоги.

— И вправду красивые, — кивнул доктор.

— Некогда цветы разглядывать, — шепнул Гробовский. — Пошли. Есть дела поважнее.

* * *

В комнате в «Гранд-Отеле» царили сумерки. Иван Палыч щелкнул колесиком зажигалки, и мягкий свет керосиновой лампы выхватил из тьмы озабоченное лицо Гробовского и смятые на столе листы.

— Ну, доктор, — сипло произнес Алексей Николаевич, потирая виски. — Теперь картина складывается. Весь этот сыр-бор, все эти взрывы — не диверсии ради диверсий. Это были пробы. Хорунжий тестировал своего «Профессора», как стрелок перед боем проверяет винтовку. Заодно и своим хозяевам из Берлина демонстрировал. Видал, что пишут?

Гробовский взял письмо, прочитал:

— «В Вашем распоряжении, как нам стало известно, появился специалист исключительной квалификации. Его таланты нам подходят», — он поднял взгляд на доктора. — «Таланты»! Тьфу!