Книга Обострение, страница 81 – Андрей Посняков, Тим Волков

— Правда ведь, он сильный? Недаром царская семья ему верит! Слово молвит — и царевич оживает. А взгляд — будто душу пронзает! Ох, доктор, вы попались на его крючок и его charisme! — Она рассмеялась, но, заметив серьёзность доктора, кивнула. — Постараюсь, Иван Палыч. Говорят, сегодня вечером он будет свободен. Телефонирую вам в госпиталь. Идёт?

— Идёт, — выдохнул Артём. — Мерси. Спасибо большое!

Принесли кофе.

— А что-нибудь слышно от Ксении насчёт Штольца? — спросил Иван Палыч, немного расслабившись и отпивая горячий напиток. — Ситуация-то шибко странная.

Антонина нахмурилась, отставив чашку.

— Вчера с ней разговаривала. Вся в расстроенных чувствах. Переживает из-за этого Штольца. Говорит, что он человек хороший, милый и еще не собралась с духом, чтобы спросить его про фамилию. Я ей конечно повторила, что известны случаи брачных аферистов, а она лишь вздохнула. Штольц ей голову вскружил.

Антонина отпила кофе.

— Вот и сидит Ксюша, вздыхает, да снимки смотрит.

— Какие снимки? — не понял доктор.

— Которые они вместе со Штольцом делали. Удачно, надо сказать, сделали. Заводик тот сфотографировали, про который я вам говорила, который совсем недавно взорвали. Там теперь, говорят, такой пустырь несуразный.

— Пустырь… — задумчиво повторил Иван Палыч.

— Ну да, — кивнула девушка. — Только на фотографии и остался заводик тот. Но лучше бы природу фотографировал. Странные у него вкусы, у этого Штольца! Точно вам говорю — брачный аферист он!

От мыслей отвлекло какое-то волнение, происходящее на улице. Доктор и его спутница оглянулись.

У продуктовой лавки напротив ресторана толпились женщины с корзинами, старики, школьники. Лавка была закрыта на замок.

— Сахар обещали! — раздраженно крикнула баба в платке. — А нету! Закрыто!

И громко стукнула кулаком по двери.

— На фронт всё увезли, а нам — пусто! — вздохнул мужик с портфелем.

— Верно, обещали, — кивнул кто-то. — Сегодня, сказали, будут отпускать. А закрыто.

Вновь постучали в деревянные стенки лавки. Никто не открыл. Принялись возмущаться чуть громче.

Парень в картузе, стоявший чуть в сторон и словно этого и ждавший, влез в толпу.

— Товарищи! Доколе терпеть уже можно? Хлеб втридорога! Сахар не отпускают! Издевательство! Долой войну!

Толпа загудела, кто-то подхватил:

— Правда! Грабят! Простой люд! Сил уже никаких нет!

Женщина швырнула ком снега в парня.

— Заткнись, смутьян! Чего тут воду мутишь?

— А разве я не прав? Возьми-ка, мать, лучше листовку, почитай как есть на самом деле.

— Не нужны мне твои бумажки! Еще не хватало чего! Чтобы меня потом с ней погнали куда подальше?

У афишной тумбы «Поддержи фронт!» появились жандармы. Один, с рукой на кобуре, крикнул:

— Что тут происходит? Агитация?

Парень сразу же рванул бежать, но второй жандарм из подворотни ловко сбил его с ног. Разлетелись в разные стороны листовки, которые тащил с собой парень, упали в грязь. Толпа окружила лежащего.

— Смутьяна вязать будут…

Жандармы скрутили парня, пихнув в чёрную карету с Литейного.

— В охранку! — рявкнул старший.

Карета уехала. Толпа продолжила стоять в очереди за сахаром.

— Неспокойно нынче в Петербурге, — произнес доктор, глядя на произошедшее на улицу.

— Везде неспокойно, — ответила Антонина. — Война идет.

Они распрощались и каждый пошел по своим делам.