Онлайн книга «Повелители драконов: Земля злого духа. Крест и порох. Дальний поход»
|
— Силантия в старшие выбрали, да-а! – завидев на забороле томившихся в ожидании женщин, выкрикнул отрок. – Поначалу-то Серьгу хотели, да потом передумали… Передумали… – Митаюки про себя хмыкнула. Знали бы все, чего ей это стоило! Отстоять Матвея, оставить его при себе – такого заботливого, верного… а главного – послушного. Вполне! Пришлось сказать, что беременна… наверное, и взаправду забеременеть придется, родить – а то уже косятся на нее да Тертяко-нэ, худыми нероженками считают, не зная того, что высокородных девочек сир-тя с малолетства учили беременеть тогда, когда они захотят сами. — Ты-то хоть не уходишь с ними, Маюни? – нагнувшись поверх ограды, выдохнула Устинья. Остяк помахал рукою: — Не-а! Атаман сказал – здесь пригожуся. Кто еще речь колдовскую ведает, да-а? — Ну, я ведаю, – улыбнулась Устинья. – И вон, Настя. — Так не вас же в набег новый с собой брать? – резонно возразил отрок. Не найдя, что ответить, Устинья поплотней запахнула кухлянку и вслед за Настей и прочими девами спустилась с заборола вниз, во двор острога, представляющего собой не что иное, как бревенчатую крышу устроенного «на первом этаже» ледника – хранилища для воды и провизии. Ночь перед отправкой стругов Митаюки-нэ сполна использовала для страстных ласк, ублажая супруга так, что тот скоро позабыл обо всем на свете. Даже притупилась горечь от того, что не избрали старшим – а ведь она была, горечь-то, несмотря на то что вроде бы сам отказался… Вот именно – вроде… Темные глаза красавицы Митаюки-нэ пылали томной страстью, восхитительные изгибы ее нагого тела освещала выглянувшая в небо луна… и почти угасшее на ночь колдовское солнце. Матвей Серьга, млея, обнимал свою молодою жену… хотя лучше бы сказать – наложницу, ведь все же они не были венчаны. А юная колдунья старалась, делая то, о чем никогда бы не догадался лихой казак Матвейко… разве ж подумал бы, что можно вот так, сидя… А можно и этак, усевшись, повернувшись спиной… — Ах, мила моя, люба… Матвей с нежностью погладил сидевшую на нем красавицу по спине, чувствуя, как от изысканных любовных ласк улетает, поднимается куда-то в черное, блистающее далекими звездами небо. — Ничего… – шептала про себя Митаюки-нэ. – Скоро, уже очень скоро я сделаю тебя вождем… А уж дальше – посмотрим. Великие боги черного солнца помогут мне. — Я тоже тебе помогу, девочка, – подслушав мысли юной колдуньи, ухмыльнулась Нине-пухуця, нынче выбравшая себе в ночные утешители молодого пономаря Афоню. – Помогу… до тех пор, пока это мне будет надо. Народ сир-тя выродился и не должен иметь того, что имеет. Пусть возрождается – через кровь! Спи, спи, дурачок… Ведьма в образе молодой девы погладила юношу по груди… — Или, ты, может быть, еще хочешь ласк? Так у меня их для тебя будет… — Я даже не знаю, как тебя зовут… — И не надо знать. Я для тебя просто – дева. Едва слышно рассмеялась в темноте шатра старуха Нине-пухуця, через некоторое время тяжело задышал Афоня… дернулся, чувствуя, как трепещет в жарких объятиях молодое тело, как восхитителен вкус девичьих губ и сосков, как… Жаркое лоно колдуньи приняло его, и юноша закатил глаза – волшебный миг опустошенья был так близок… Глава 2 Золото и девы Весна 1564 г. П-ов Ямал Два доверху груженных мамонтовой костью струга отвалили от острова на рассвете, сразу же после торжественного молебна, устроенного отцом Амвросием со всем надлежащим тщанием и самой искренней верой. В небольшой церкви Святой Троицы собрались все, кто нынче отправлялся в плаванье, остальные дожидались снаружи. Отстояв службу и причастившись, казаки пустись в долгий путь с легким сердцем. Кольша Огнев – за старшего, с ним еще один молодой казак – грамотный да умный Ондрейко Усов, на втором струге – точнее сказать, на первом – старшой Силантий Андреев, с ним Ондрей Зубатов за кормщика, тоже опытный человеце, хоть и в грамоте не силен. Афоня Спаси Господи – тоже послан, заместо священника, уж какой есть. Вдруг да в походе что? Отпеть кого – не дай Бог! Или так, у Господа попросить заступы? Походу этому парень и рад был – искушение бесовское пущай тут останется, а там уж, по возвращению… там видно будет! |