Книга Варвар, страница 391 – Андрей Посняков

— Молодец, – похвалил Рад. – Ну, давай, давай, рассказывай дальше.

— Так вот, – ободренный похвалою, продолжил Горшеня. – У берега, за излучиной – следы копыт у водопоя.

— И только-то? С чего ты взял, что это именно гунны?

— Коней больно уж много, князь. У одних копыта в песок больше вдавлены, у других – меньше. Одни, значит, под всадниками кони, другие – пусты, заводные. У кого еще столько лошадей есть? Знамо – у гуннов.

Молодой человек уважительно взглянул на подростка – вот ведь, следопыт, все заприметил:

— И давно там эти гунны были?

— День, два назад, – уверенно отозвался Горшеня.

— А сторожа болотная о них докладывала?

Близнецы разом пожали плечами и так же разом – хором – ответили:

— Нет, господине.

Нет… Вот как, значит… значит… и что это значит-то? А то, что рыжебородый Гоемысл что-то себе на уме держит, с пришлыми гуннами какие-то шашни ведет… хорошо бы узнать – какие? И гуннов получше высмотреть – сколько их, куда податься решили? И – самое главное – нет ли средь них больных?

Радомир снова ощутил на своих плечах тяжкий груз ответственности за свой народ, свой род, свое племя. Именно так – за своих! Все эти люди – братец Истр, близнецы, все-все – были для него родными в самом первичном значении этого слова – родичами. И он, князь, должен был сделать для них все, именно к этому призывало некое внутреннее естество – то ли воля давно погибшего древнего богатыря, чье имя носил князь, то ли просто – зов крови. Все жители поселка – это был его народ, и молодой человек понимал, что другого – не будет. И от осознания этого как-то все меньше тянуло назад – туда, в начало двадцать первого века… Нет, все равно, тянуло, конечно… но уже куда меньше, нежели прежде. Может быть, потому что зов этот уравновесился зовом другим – все тем же зовом крови.

К концу сентября все полевые работы в поселке были наконец-то закончены. Хлеба сжаты и сметены в снопы, частью уже и высушены, обмолочены, морковь, репа, капуста, ожидая своего часа, наливались силой, нагуливал жирок на вольных выпасах скот, а в солодовнях поспевал ячменный солод. Все ждали праздника, ну а какой же праздник без пива?

Выстроили и частокол, сколотили ворота, осталось лишь углубить ров – ну да за этим дело не стало, работой сей можно было и в дождик, в ненастье, заняться, ништо. Вот покрыть крыши изб-полуземлянок торопились – успели, слава богам, повезло с погодой, сентябрь отстоял ведреный, теплый, а вот теперь, краснея кленовыми листьями, серебрясь поволокой летящих на ветру паутинок, приходил октябрь – месяц сытый, довольный, праздничный.

В начале октября и праздник – матери сырой земле поклониться, поблагодарить за урожай да засеять озимыми новое, только что распаханное поле. Пусть небольшое, да зато – первое. Еще по весне лес подсекли, без соков оставили, теперь вот – сожгли, пни выкорчевали, распахали, проборонили бороной-суковаткой. Великое дело – одной семье такое век не под силу, только общине – верви. Колхозу – как выражался про себя Радомир.

Всем «колхозом» и управились, распахали – теперь посеять только. Не просто так бросить семена в землю – был во всем этом таинственный сакральный смысл. Молодые пары и люди уже женатые, да и просто – юноши и девушки – совокуплялись на пару, перед посевом, чтобы дали боги матери-земле плодородную силу. Чтоб родило новое поле, чтоб дало урожай, чтоб ушел за горы, за моря голод.