Книга Ватага. Атаман, страница 579 – Александр Прозоров, Андрей Посняков

— Жду твоих приказов, князь, – тихо произнес Темюр-мирза, но поспешил вслед за госпожой, не услышав ответа.

— Нам тоже пора, – положил руку на колено супруге Егор. – Пусть воины веселятся, а мне следует прикинуть путь движения, сроки и определить потребности в провианте.

— То есть теперь вся армия твоя? – Похоже, княгиня никак не могла поверить в случившееся.

— Десять тысяч татар, тысяч семь новгородцев, десять тысяч кованых ратников, плюс еще тысяч пять литовцев, что присягнули на верность, в пути присоединятся, – прикинул Егор. – Если нынешняя смута разорила османов так же, как Орду, к осени от них останется только слабое воспоминание.

Скорость, скорость, скорость… Самая главная беда этого мира и недостижимая мечта Егора Вожникова – теперь уже куда более князя Заозерского, нежели ушкуйного атамана. Пятнадцать верст в сутки – вполне нормально, двадцать – очень хорошо, тридцать – только верхом и налегке, пятьдесят – предел возможностей. Шкала спидометра с разбивкой до двухсот километров в час казалась отсюда несбыточной фантастикой. Правила дорожного движения, запрещающие превышать скорость, в здешних мерах длины, «пяти дневных переходов в час» – никто не воспринял бы даже за шутку.

Разумеется, если задаться целью выжать максимум возможного, то скорость движения армии можно разогнать и до тридцати верст в день^[61]. Но это если избавиться от пехоты и второстепенных грузов, скинув их на ушкуи и ладьи; навьючить на лошадей припасы, без которых не обойтись; а тяжелые, но необходимые предметы вроде пушек и пороха – уложить на возки, запряженные не парами, а шестерками рысаков.

Шестеркой был запряжен и возок пастыря, который мягко покачивался на пологих волнах пыльной грунтовки. Архиепископ Симеон, прочитав молитву и отпустив Егору его мелкие невольные грехи, по-отечески положил ладонь на колено князя:

— Стремление твое, сын мой, освободить древние христианские земли от сарацинской скверны зело похвально, – вкрадчиво произнес священник, – однако не поделишься ли ты замыслом своим? Ответь, каковой путь выбираешь ты для сего дела, как намерен идти к Царьграду? Дорогой меча и крови – или мира и молитвы?

— Ты тоже хочешь попрекнуть меня союзом византийского императора с османским султаном, отче? – Егор упрямо сжал зубы. Допускать развития Османской империи в могучего гиганта он не собирался. Громить ее нужно сейчас, пока есть шанс, пока турки слабы и до русских земель добраться не успели.

— Нет, что ты, княже, – покачал головой архиепископ. – Мыслю я, не иначе как разумом помутился Мануил, коли дружбу водит с теми, кто ищет его смерти.

— Точно ищет? – Вожников почуял, что есть шанс разжиться полезными сведениями.

— Полных шесть лет осаждал священный Царьград османский султан Баязид, и токмо явленное Господом нашим чудо спасло город от падения, – сложив ладони перед собой, начал свой рассказ архиепископ. – Нищета и голод легли непереносимой тяжестью на защитников Царьграда. Многие из них, не в силах снести подобной муки, по веревкам и лестницам спускались с крепостных стен и ради спасения живота своего сдавались османам в полон. Стены опустели, ибо последние защитники не могли держать оружия, падая от голода, и токмо высота каменных укреплений не позволяла воинам султана ворваться на улицы города… И в тот час, когда никто уже не надеялся на спасение, а священники молили уже не об избавлении от врага, а о скорейшей смерти, могучий Тамерлан обрушил свои тумены на южное османское порубежье. Султан Баязид, сняв осаду, кинулся спасать державу от сей напасти и сложил голову в смертной битве^[62]. Чудо чудное отвернуло исконного османского ворога от стен православной столицы. Вот уж не знаю, сын мой, по какому такому наущению чудом уцелевший император ныне отогревает сию змею у себя за пазухой?