Книга Голос Кьертании, страница 47 – Яна Летт

— Мы выясним почему, – мрачно сказал мой ястреб. – Возьми себя в руки, Томмали. Мы идём в гостиную. Ты нужна мне там.

Она как будто не слышала – в прекрасных глазах дрожали слёзы, причёска растрепалась. Губы беззвучно шевелились, как будто Томмали и сама изо всех сил пыталась – без-успешно – убедить себя подняться с пола и обернуться опять самой собой, бесстрастной и безупречной.

— Мы тебя догоним, – сказала я Эрику, делая шаг к ней. – Через минуту.

Помедлив, он кивнул:

— Минуту. Там и так много народу. Скоро станет больше.

Я осторожно опустилась на пол рядом с Томмали – не прикасаясь к ней, но так, чтобы она почувствовала тепло моего тела.

— Мне жаль. Это… что-то личное?

Она вздрогнула.

— Ты знаешь здесь хоть кого-то, для кого это не было бы личным?

— Нет, но… я знаю, ты служишь не первый срок. – Я бы никогда не решилась на подобную бестактность, если бы мне не нужно было привести её в чувство как можно скорее.

Томмали усмехнулась.

— Вот как? Думаешь, раз я пошла на второй срок добровольно, мне плевать, сколько он продлится?

Я молчала, и она покачала головой.

— У каждого здесь свои обстоятельства, Хальсон.

Многочисленные ноги препараторов мелькали перед нашими лицами, и отчего-то это делало сидение в углу у стены странно уютным – как будто мы были детьми, обсуждавшими свои детские секреты под столом, пока взрослые обсуждают свои у нас над головами.

— Я начинала как все. Думала, дойду до конца первого срока, и только меня и видели. Но потом… человек, который был мне важен, заболел. Заболел серьёзно. Моя семья… единственная семья, которая у меня осталась.

Я никогда не думала над тем, как могла бы выглядеть семья Томмали. Её сумасшедшая красота и дивный голос казались такими нездешними, что мне проще было предположить: Томмали появилась на свет как-то сама собой… Впервые открыла глаза в чаше огромного цветка или – что вероятнее – среди прекраснейших снегов Стужи.

— Мне жаль. Твой отец?

— Не совсем. – Она села прямее, вытерла слёзы. – Муж моей матери. Матери не стало давно, но он продолжал любить меня. Он меня не бросил. Так что я не бросила его.

Рваный шум, рывками докатывавшийся до нас со стороны гостиной, превратился вдруг в слаженный общий рёв, и я поняла: Эрик Стром заговорил с ними.

— Все эти годы он получал лучшее лечение, потому что я продолжала, и продолжала, и продолжала… – Томмали судорожно вздохнула. – Его не стало несколько недель назад. А мой второй срок подходил к концу на следующей неделе.

Не смущаясь моего присутствия, она достала из кармана шприц, щелчком отбросила колпачок, ввела иглу в разъём на руке, нажала на поршень. Через мгновение её лицо разгладилось, к взгляду вернулась привычная отрешённость.

— Так-то лучше, – прошептала она, а потом, пошатываясь, встала на ноги. – Идём.

Голова у неё, видимо, кружилась, потому что она снова прислонилась к стене, прикрыла глаза.

Я вспомнила голос Томмали, пленительный, обволакивающий каждого, кто его слышал. То, как естественно и просто входила она в Гнездо как к себе домой – оно и казалось её домом. А теперь выяснилось, что и она пленница Химмельнов – прекрасная певчая птица, которая беспощадно убивала сотни снитиров в Стуже ради того, чтобы продлевать одну-единственную жизнь.

— Наша форма – чёрная, белая, – сказала она, открыв глаза и внимательно глядя мне в лицо. – Но мир… Мир полон оттенков, Хальсон. Я была откровенна с тобой – и сейчас, наверное, кажусь тебе совсем другой? Я права?