Книга Голос Кьертании, страница 141 – Яна Летт

Взгляни откуда ты пришла.

Я взглянула. Линия, и спираль, и серебряная дрожь – я видела всё то, чем была сама, видела, откуда пришла: в той точке, где соединялись линии моей матери и того, другого, судьба которого привела его на время в Ильмор.

Мелькнуло изображение, будто на выцветшем фототипе.

Красивая женщина со старого свадебного снимка – только по нему я и узнала её. И рядом с ней – ещё молодой препаратор в коричневом камзоле. В нём пока не было той угловатой потрёпанности, что отличала его в настоящем. Что привело его тогда в мой маленький город? Кем совершённое преступление?

Они обнимали друг друга, стоя посреди леса, так, будто случившееся между ними что-то значило.

Я не почувствовала удивления – и не потому, что в этом пространстве бестелесности сама идея удивления казалась лишней, странной, избыточной.

Просто, наверное, в глубине души я всегда чувствовала, знала, что Матис не был моим отцом – не мог быть. И тем, чем я всё же могла ощутить хоть что-то, я ощутила безмерное облегчение.

Паутина снова качнулась, плавно переворачивая то ли меня, то ли мир вокруг.

Теперь смотри ещё.

Я смотрела туда, где сплетались новые нити, где прорастало из их соединения новое.

Где моя нить, серебрясь, сплеталась с нитью Эрика Строма – и где из их соединения завязывалось, и рождалось, и трепетало пока совсем нежное, призрачное сияние…

Он пришёл через тебя. Я приветствовала его но это была ты. Теперь я говорю с тобой через него. Но ты плохо слышишь пока. Ты услышишь лучше.

Сейчас я вспоминаю все эти слова так, будто и в самом деле слышала их, – но в тот момент они не казались чёткими. Я только подтягивала под них смыслы, пыталась силами собственного разума разгадать шифр, который вливался в меня с серебристым сиянием.

Я задёргалась в нитях, как мошка. Я и была мошкой, только мошкой в её ледяных объятиях, и я не могла осознать, принять, ощутить… Это было совсем рядом, на кончиках пальцев, и я чувствовала: если сейчас сумею открыться полностью, все эти потоки смыслов хлынут в меня и я наконец пойму…

Но я противилась, потому что новое знание, обрушившееся на меня, было слишком огромным – и слишком страшным.

«Отпусти меня! Отпусти!»

Я сама не знала, кого умоляю. Я неотрывно смотрела туда, где соединялись две нити, где в точке их соединения рождалось новое сияние, – и теперь в моих мыслях не было ничего, кроме пустого шума.

Единственное, что проявлялось из этой отсутствующей какофонии, – одна, последняя мысль или, может быть, одно, последнее слово.

Суждено.

Я открыла глаза, и мир вокруг – очертания моих сапог, и сияние серебра дравта, и встревоженный Эрик, склонившийся надо мной, – был прежним и вместе с тем изменившимся навеки.

* * *

И дорога до Химмельборга, и дорога до дома – всё прошло как в тумане, и, даже если бы нашему поезду преградил путь орм, явившийся в город средь бела дня, или отряд охранителей, я бы, наверное, не заметила.

Несколько раз Эрик пытался заговорить со мной, но я не могла ответить. Как будто после того, что случилось в Сердце, я опустела и во мне больше не было слов.

Дома Эрик помог мне выкупаться и устроил меня на диване поближе к огню, долго гремел посудой, готовя чай и яичницу с кусками свиного жира.

— Тебе надо поесть, – бормотал он. – И станет легче. Такое бывает. Со мной тоже такое бывало…