Книга Голос Кьертании, страница 111 – Яна Летт

«Всё так. Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, – интересно, догадываешься ли, что я наводила справки, или веришь в моё искреннее стремление заслужить искупление?»

— Моя мать долго не могла принять, что я выбрал служение. Мы не говорили больше двух лет…

— Больше двух лет? – Она попыталась представить это – и не смогла. – Так долго? Это из-за того, что вы уехали в столицу, служитель?

— Нет. Дело было не в этом. Непонимание прокладывает куда более глубокую пропасть между людьми, чем расстояние. Моя мать хотела для меня счастья, о котором мечтала сама, – семьи, и детей, и земли, и дома неподалёку от её собственного. Отец выбрал сторону матери, потому что она оставалась с ним, а я уезжал. Мой старый наставник не раз приходил беседовать с ними, но даже он оказался бессилен перед её обидой – а ведь мои родители чтят Мир и Душу не меньше меня самого.

— Но после… вы помирились, так?

— Да, – сказал он. – Конечно. Рано или поздно любая обида проходит, Омилия. Для матери нет никого ближе и дороже, чем её дитя… Но порой дитя может оказаться сильнее матери. Именно я пришёл к матери ради примирения, молил её о прощении – потому что это то, чему учат нас Мир и Душа.

— Но вы не были ни в чём виноваты.

— Не был. Но какое это имеет значение, если страдает тот, кого любишь?

Закат за окном угас, и стало темно. Омилия подкрутила валовую лампу у кровати, и каюту залило неяркое голубое сияние, в котором лицо Маттерсона показалось ей вдруг моложе. На миг она увидела в нём того юного и упрямого служителя, что явился, переступив через гордость, в родительский дом.

— Вы тоже примиритесь с матерью, – сказал он. – Не сомневайтесь в этом. Но сейчас вам тяжело – я понимаю это. Бо́льшая часть груза всегда ложится на более сильного. Слабый утешится сознанием нанесённой ему обиды.

Имел ли он в виду, что именно Корадела была более слабой? Корадела всегда была для Омилии коварной, опасной, умной… Но никогда прежде Омилия не думала о матери как о слабой.

Служитель Маттерсон кивнул:

— Да, Омилия. Вы не должны злиться на того, кто столь сильно держится за власть… оттого, что больше ему не за что держаться. Однажды вы станете поистине достойной правительницей. И тогда душа вашей матери наконец обретёт покой. Она увидит, что именно вы, ваша мудрость – то, ради чего ей стоило страдать и стараться.

— Сейчас я вовсе не чувствую себя мудрой или достойной, – пробормотала Омилия.

Ей стало неловко. Она привыкла к льстивым речам, но Маттерсон говорил спокойно и просто, как будто делился с ней мыслями о ком-то третьем, постороннем.

— Постоянно сомневаться в себе – качество достойного. И… Омилия. Я знаю, что разлад с матерью не единственное, что вас ранит. Мы никогда не говорили об этом… но я хочу, чтобы вы знали: я понимаю ваши чувства. Я был бы рад помочь вам, если бы это было возможно.

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Первая любовь ведома и служителю, – мягко сказал он. – Да, как служитель я посвятил всего себя Миру и Душе и моя первая любовь осталась последней. Но и я знаю, каково это – носить в сердце нечто хрупкое и драгоценное. Вы – отважная, преданная девушка, и вы многим пожертвовали ради этого чувства…

Он говорил об Эрике, и на миг Омилия ощутила облегчение, но сразу вслед за тем вспомнила, как то прежнее, тёмное, манящее захлестнуло её при одном взгляде на Строма в дворцовом парке.