Книга Игрушка на троих, страница 77 – Алика Бауэр

— Гарантию чего?

— Что ты точно будешь с ним.

Эта любовь — подумают многие. Только вот она настолько изуродована, что я не знаю, что с ней делать… И нужно ли что-то здесь пытаться спасти и вылечить.

Каждый скрип, каждый всплеск за бортом отдается в тишине моей каюты гулким эхом.

Не могу уснуть…

Лежу битый час, уставившись в бархатный мрак потолка. Стоит едва прикрыть веки, снова и снова начинаю видеть его лицо, искаженное яростью, его руку, сжимающую пульт, его взгляд, полный чего-то такого, что я тогда, в пылу унижения, не могла распознать, а теперь это поступает четко и неумолимо: это была боль. Его боль.

Слова Кирилла о «гарантии» жгут изнутри. Весь этот клубок из долга, стыда, продажности и какой-то извращенной, уродливой заботы — душил. И сквозь гнев и ненависть пробивается то, что я надеялась, не буду испытывать — вина. Но я действительно чувствую себя виноватой перед ним. За свой бунт.

Пытаюсь заткнуть этот голос, загнать его поглубже, внушая себе, что Дмитрий — монстр, купивший меня, но голос лишь звучит тише, отчего становился еще навязчивее.

Ворочаюсь с боку на бок, но ни одна поза не приносит покоя.

Мне нужно с ним поговорить. Спросить. Услышать от него самого.

Не выдержав этого роя из мыслей в своей голове, вскакиваю с кровати, но, едва приблизившись к двери, улавливаю за ней какие-то шорохи. Тянусь к ручке и распахиваю дверь.

Замираю с бешено колотящимся сердцем, потому что ожидала увидеть кого и что угодно, но только не его. На пороге, с поднятой для стука рукой, стоит он… Дмитрий.

Он выглядит так… каким я его никогда не видела. Обычно безупречная рубашка расстегнута настежь, обнажая взволнованную грудную клетку, темные волосы всклочены, словно он все это время безумно рвал на себе их пальцами. Ремень болтался на пряжке, будто он наспех, второпях натягивал на себя одежду. Его дыхание сбивчивое, неровное, а в глазах, темных и бездонных в полумраке коридора, настоящая буря.

— Кристина, я… — его голос срывается на хрип.

Он не заговаривает. Вместо слов Дмитрий шагает вперед, вваливается в мою каюту без спроса, и его руки, горячие и влажные, впиваются в мои подрагивающие плечи.

Его губы быстро находят мои. Не в поцелуе, а в каком-то диком, животном столкновении — отчаянном, почти зверином.

У меня даже нет сил сопротивляться. Не принимаю не единой попытки и просто обмякаю в мужских объятиях.

Его губы скользят по лицу, шее, плечам, осыпая кожу горячими, влажными поцелуями, в которых ощущается больше мольбы, чем страсти.

— Прости меня, малышка, прости, — хрипит эти слова в промежутках между жадными прикосновениями, целуя мои глаза, виски, уголки губ, словно пытаясь стереть следы моих слез от своей же жестокости. — Я не… Я не хотел… Я не думал…

Дмитрий захлебывается словами и поцелуями, не в силах выразить то, что рвалось из него наружу. И я таю. Таю под этим шквалом, под этой бурей раскаяния и желания.

Как же мало девушкам надо, чтобы сдаться. Дура. Но с ним иначе не могу.

Собственные руки обвивают его шею, пальцы цепляются за пряди взъерошенных волос и притягиваю его ближе, глубже в этот безумный водоворот, в котором я одну тонуть не собираюсь.

Со злостью кусаю его губы. Собственный гнев ощущается горечью на языке, когда Дмитрий врывается в мой рот, раздвигая зацелованные губы.