Книга Наши лучшие дни, страница 125 – Клэр Ломбардо

— Жить будет. Лучше, папочка, с дочкой пообщайтесь.

«Опять дочка», – смутно подумалось Дэвиду. Но поделиться разочарованием было не с кем. Рядом возникла медсестра Кэтлин – женщина на редкость здравомыслящая, вдобавок известная мистической интуицией. Положила ладонь на спину Дэвида, мягко подтолкнула его к дверям:

— Ступайте-ка отсюда, доктор Соренсон.

Схватки у Мэрилин начались в три часа утра. Дэвид влез в джинсы и футболку с символикой «Чикаго Кабс»; так в ней и бродил – небритый, глаза страшные. Он знал кое-кого из медсестер, что вот уже двенадцать с лишним часов боролись за жизнь Мэрилин, сам же был для них нынче не «доктор Соренсон», а без пяти минут отец. Они им восхищались. Ну как же – с ходу взял и сочинил для жены историю, скомпоновал обрывки знаний о короле Артуре (на самом деле – школьная программа, выпускной класс). И не дрогнул, когда измученная жена оборвала его, прошипев в промежутке между волнами боли:

— К черту рыцарей! К черту Средние века! Не смей произносить слово «патриархальный»! И не вздумай больше ко мне прикасаться!

Дэвид ощущал себя школяром-недоучкой и дивился, что эти женщины – куда более умелые, чем он, нутром чующие, на какие темы говорить с роженицей, – вообще обращаются к нему с уважительным «доктор».

— Просто Дэвид, – бросил он. Вышло резко.

Кэтлин похлопала его по плечу:

— Выше нос, Дэвид. Она в надежных руках. А вы посмотрите-ка лучше, кто у нас тут такой маленький, такой хорошенький.

Лишь тогда Дэвид наконец-то обратил взгляд на дочь.

— Уже решили, как назовете? – продолжала Кэтлин, увлекая Дэвида в палату, где рожала Мэрилин, откуда ее увезли столь поспешно, что Дэвид не успел подержать ее руку в своих – только дотронулся.

Зачем его сюда тащат? В этих стенах еще бьется эхо истошных воплей его жены. Эти стены видели Мэрилин распластанной, агонизирующей, низведенной до животного. Кэтлин почти толкнула его на стул (на этом самом стуле Дэвид провел, с короткими перерывами, последние двенадцать часов). Самой койки уже не было. Снабженная колесиками, она вместе с Мэрилин отправилась в операционную.

— Кристофером, – распробовав иронию, криво усмехнулся Дэвид.

Кэтлин с улыбкой подала ему стакан воды:

— Ох и досталось вам сегодня!

Дэвид поднял глаза. Лицевые мышцы чуть расслабились, но к чему это – к улыбке или к слезам, – он не знал.

— То есть девичьего имени в запасе у вас нету?

— Грейс, – сказал Дэвид. Вгляделся в младенческое личико – пунцовое, сморщенное, мокренькое. Потрогал завиток волос на темечке – темные, как у Вайолет, как у него самого.

Девочка вздрогнула, но не захныкала. Она вообще успокоилась сразу, едва перерезали пуповину.

«Попытка не пытка». Вот чем обернулся минутный Дэвидов импульс. Теперь ему светит в одиночку растить четырех дочерей. Мэрилин – вскрытая заживо, окровавленная – даже не смогла взглянуть на чудесное их дитя. Последнее, что слышал Дэвид от жены (стоящей на четвереньках, содрогающейся в спазмах), – «Ублюдок, твою мать». Он тихо заплакал. На плечо легла теплая ладонь медсестры Кэтлин.

— Красивое имя. – Уже в дверях Кэтлин добавила скороговоркой: – Буду молиться за Мэрилин.

Дэвид перевел глаза на дочь. Почудилось, что она перехватила взгляд, – даром что новорожденные, как известно, этого не могут. И Дэвид сам начал молиться. Сначала как бы вполсилы – зловещему католическому Богу своего детства, затем – кому-то, чему-то надмирному: «Пожалуйста, пусть она выживет. Пожалуйста, кто бы Ты ни был! Без нее я ничто. Без нее я пропал».