Книга Пленница ледяного замка, страница 37 – Veronika Moon

Она снова подошла к окну, к тому самому, откуда когда-то видела его с женщиной в алом. Теперь сад был погружен в ночь, и в тёмных очертаниях деревьев ей чудились иные тени — тени её собственных утраченных воспоминаний. Она попыталась силой воли вызвать в памяти его лицо — не то, что она видела сейчас, измождённое и человеческое, а то, каким он был до... до всего. Холодное. Надменное. Но вместо этого перед внутренним взором вставало лишь одно: как он прижал лоб к стеклу, словно ища спасения от собственных мыслей.

Внезапно её взгляд упал на небольшой предмет, лежащий на прикроватном столике. Раньше она его не замечала. Это была изящная шкатулка из тёмного, почти чёрного дерева, с инкрустацией в виде причудливого узора, напоминающего морозные кристаллы. Она не решалась прикоснуться. Это от него? Когда он успел? Собрав волю в кулак, она открыла крышку. Внутри, на бархатной подушке, лежал не бриллиант и не жемчуг. Это был засушенный цветок. Крошечная, хрупкая фиалка. Рядом с ним лежал сложенный в несколько раз листок.

«Когда-то, в первую неделю твоего пребывания здесь, ты сказала, что ненавидишь запах моих покоев — полынь и пыль. Ты сказала, что он пахнет одиночеством. На следующий день в твоём будуаре появились эти фиалки. Ты сорвала их сама, тайком, в запретной части сада, рискуя быть ужаленной колючими кустами. Ты сказала, что даже самый тёмный замок должен помнить о том, что где-то есть весна. Я не понимал этого тогда. Теперь... Теперь я начинаю понимать. Храни это. Это твоё. Как и всё здесь.

Итан».

Под письмом не было даты. Не было никаких просьб или упрёков. Только факт. Осколок их общего прошлого, который он вернул ей. Аделаида сжала засушенный цветок в ладони. Он был ломким, как её память, и таким же безмолвным. Но в нём была история. Их история. И она не вызывала страха. Она вызывала щемящую, необъяснимую грусть. Грусть по чему-то, чего она не могла вспомнить, но что, очевидно, было бесконечно важным. Она подошла к зеркалу в позолоченной раме — тому самому, у которого когда-то стояла в свадебном платье, чувствуя себя марионеткой. Теперь в отражении на неё смотрела не бледная невеста, а женщина с глазами, полными не страха, а сложной, мучительной решимости. Решимости не сбежать, а... понять.

— Хорошо, милорд, — прошептала она своему отражению, повторяя его слова. — У нас теперь предостаточно времени.

Она повернулась и твёрдым шагом направилась к двери. Она не знала, что ждёт её за порогом. Не знала, сможет ли когда-нибудь полюбить этого человека. Но она знала одно: её жених был не монстром. Он был самой трагической фигурой из всех, что она могла представить. И она, Аделаида, волей судьбы оказалась в центре его трагедии. Игнорировать это, прятаться в амнезии было бы трусостью. А она отказывалась быть трусливой. Первым шагом будет разговор с Лиамом. Ей нужна была правда. Не приукрашенная версия друга, а суровая правда о том, кем она была, и кем был для неё Итан. Вторым шагом... вторым шагом будет попытка. Попытка заново познакомиться с человеком, который отдал за неё всё. Она вышла в коридор, и холодный воздух замка впервые не показался ей враждебным. Он показался ей... скорбным. И в этой скорби была странная, горькая надежда.

Аделаида направилась в восточное крыло, где, как ей сказали, располагались покои Лиама. Её шаги эхом отдавались под высокими сводами. Картины на стенах изображали мрачные сцены охоты на невиданных зверей, и ей повсюду чудился в их узорах пронзительный, серебряный взгляд. Именно в одном из таких полутемных переходов её путь преградила фигура. Шелковое платье цвета спелой вишни, волны медных волос и знакомый, сладкий как патока и ядовитый как белена, голос.