Книга (не) Возможный союз бывших, страница 96 – Дарья Редьяр

Я закрываю глаза и шепчу в темноту:

— Отпусти меня... Пожалуйста, отпусти.

Но эхо возвращается только моим собственным голосом.

Джодэк

Я остаюсь один. Стою на коленях посреди этой чужой спальни, среди чужого шелка и чужого воздуха. И только когда дверь за ней захлопывается, позволяю себе сломаться.

Слезы приходят не сразу — сначала внутри все сжимается в тугой, болезненный ком. А потом этот ком разрывается, и я плачу. По-настоящему, впервые за много лет. Сгорбившись под весом правды, рассказанной Эстерлиной. Под весом собственной вины.

Что мне делать дальше?

Она сказала: “Ты просишь о невозможном”. Значит, о прощении не может быть и речи. А если она не простит меня, то на желании попробовать построить с ней отношения можно ставить крест. Большой, тяжелый, намертво вбитый.

Я встаю, подхожу к окну, смотрю в темноту. В стекле — мое отражение. Разбитое, как и я сам.

Ворвавшийся Гросс Кронкайд прерывает мои размышления.

— Что ты сделал с ней, ублюдок? — хватает меня за грудки, поворачивает к себе. — Признавайся!

Я даже не пытаюсь вырваться. Какая разница?

— Я предал ее, — говорю безэмоционально, глядя куда-то сквозь него. — Оставил одну. А теперь расплачиваюсь за это.

— Что ты там бормочешь! — он трясет меня. — Я спрашиваю: что ты сделал с ней сейчас?

— Ничего. Мы просто говорили о прошлом. Я попросил прощения. Но Эстер ушла, дав понять, что я не заслуживаю его.

Гросс смотрит на меня, и в его глазах — недоверие, смешанное с презрением.

— И что? — он разжимает хватку, отступает на шаг. — Поэтому ты рыдаешь как девчонка?

— Ты не слышал, что я сказал? — мой голос срывается. — Эстер меня не простит...

— Она не простит такую размазню, это точно, — усмехается он, и в этой усмешке — жесткость, которой мне так не хватает. — А вот упрямого маркиза, не останавливающегося ни перед чем... думаю, она простит.

Он уходит, даже не обернувшись. А я остаюсь один с его словами.

Сначала я злюсь. Как он смеет? Что он понимает? Он не знает, что я сделал. Не знает, какую боль причинил. Не знает, что я — чудовище, которое бросило свою жену на растерзание собственному отцу.

Но потом до меня доходит.

А ведь он прав.

Я сижу на коленях, раздавленный, жалкий, и ною о том, что меня не простили. А что я сделал для этого? Сказал пару красивых слов? Поплакал? Попросил прощения? И все?

Гросс прав. Такая размазня, как я сейчас — не заслуживает ничего, кроме презрения. Но если я стану тем, кем был когда-то — сильным, упрямым, не останавливающимся ни перед чем... может, тогда у меня появится шанс?

Я провожу рукой по лицу, вытирая слезы. Они были нужны. Я выплакал свою слабость. А теперь — время действовать.

Она не простила. Но она и не сказала, что никогда не простит. Она ушла, но она выслушала. Она плакала, но она не ударила меня, не прокляла, не плюнула в лицо.

Значит, есть надежда.

Я смотрю на свои руки — те самые, которые гладили ее шрамы. Которыми я не смог защитить ее. Которые сжимали чужие тела, пока она страдала в одиночестве.

Ненависть к себе переполняет меня. Она удушающая, липкая, она выжигает все изнутри. Я ненавижу себя за слепоту, за эгоизм, за то, что был таким идиотом. Ненавижу отца — за его извращенную любовь, за ложь, за то, что он разрушил жизни всех, к кому прикасался. Ненавижу Оцилину — за то, что она была фальшивкой, за каждую улыбку, которая была игрой, за каждое прикосновение, которое было ложью.