Книга (не) Возможный союз бывших, страница 114 – Дарья Редьяр

Тишина длится около минуты. Но для моих издерганных нервов она растягивается в вечность.

— Я внимательно слушаю тебя, — наконец произносит он. Проиграв битву внутренним сомнениям.

Я выдыхаю. И начинаю рассказ — с самого начала. О той ночи, о ребенке, о шантаже, о каждом годе разлуки. Слова льются рекой — горькой, мутной, полной слез и боли.

Он слушает. Не перебивает. Не задает вопросов.

Только сжимает все крепче. И я не знаю, что это значит — надежду или прощание.

Я слушаю. Каждое слово Эстер вонзается в меня, как раскаленная игла, но я не отвожу взгляда. Не перебиваю. Только сжимаю — то сильнее, то ослабеваю хватку, — и сам не замечаю, как мои пальцы начинают дрожать.

— Наверное, я начну немного издалека, и ты все поймешь, — говорит она, и в ее голосе — столько боли, что у меня перехватывает дыхание.

Я сижу на краю кровати, она — рядом, вцепившись в мой жилет мертвой хваткой. Словно боится, что если отпустит — я исчезну. Словно страшится даже мысли обо мне потерянном навсегда. А я... я боюсь того, что сейчас услышу.

Мое сердце стучит как заведенное, отдаваясь в висках глухой, пульсирующей болью. Я хочу верить ей. Боги, как же я хочу верить! Но после Оцилины, после отцовской лжи, после всего, что я пережил, во мне поселился холодный, циничный червь. Он шевелится в глубине сознания и шепчет: “А что, если она такая же? Что, если это очередная игра? Что, если ребёнок…”

Я не даю себе договорить эту мысль. Потому что если продолжу — сойду с ума.

— После громкого развода мне меньше всего хотелось оставаться в городе, где каждый взгляд словно кинжал вонзался в мою душу, — продолжает Эстер, и я вижу, как она сжимается, словно от физической боли. — Обвиняя, клеймя и осыпая ненавистью…

Желая залечить раны, мы с тетушкой отправились в небольшую горную деревню у границы с Ватго. О, Джодэк, как же там я была счастлива: мужчины научили сидеть по-мужски и охотиться…

Она рассказывает о побеге с тетушкой, о горах, о свободе. Я слушаю и чувствую, как внутри закипает горькая зависть — к ее смелости, к ее способности начать заново. Я в то время упивался своей ложной любовью к Оцилине, а она — она просто выживала.

— Это чудесное место подарило мне три незабываемых года абсолютной свободы, — голос Эстер дрожит, и на ее лице появляется легкая улыбка.

Я смотрю на эту улыбку и понимаю: я никогда не дарил ей такой свободы. Я только отнимал.

А потом она говорит о войне. О новом императоре Ватго, о перекраивании границ. О том, как их маленький городок оказался на линии фронта.

— Среди защитников оказался знаменитый маркиз Джодэк Костэр, чье имя звучало эхом славы, — произносит она, и ее глаза впиваются в мои.

Я чувствую, как по спине пробегает холодок. Она была там. В том самом городе, где я проиграл первый бой. Где мои солдаты гибли под ударами врага, а я опозорился.

— Я проиграл первый бой на перевале, — вырывается у меня, и я сжимаю челюсть, чтобы не показать, как это до сих пор режет меня изнутри.

Эстер не говорит “я знаю”. Она не упрекает. Она просто продолжает — о том, как пряталась в винном погребе, о насилии и грабежах, о море крови и трупах.

— Тогда моя дорогая тетушка поняла, что пришло время покинуть этот край, — дыхание ее становится тяжелым, будто она заново переживает тот кошмар.