Книга Дочь Атамана, страница 28 – Елена Анохина

— Знала, что придешь, — сказала она, не поднимая головы. — На третий день. Как раз.

Варя села напротив, не спрашивая разрешения. Руки ее дрожали, и она спрятала их под стол.

— Он ест? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— Поначалу нет. Теперь ест. — Марфа подняла глаза. Светлые, цепкие, они смотрели на Варю так, будто видели не лицо, а душу, вывернутую наизнанку. — Но не потому, что я уговорила. Потому что понял: если не будет есть, ослабнет, и ты не придешь. А ему нужно, чтобы ты пришла.

Варя вздрогнула.

— С чего вы взяли?

— Я, девонька, старая, — Марфа усмехнулась, показав крепкие, белые зубы. — Я таких, как ты, за свою жизнь десяток видела. Горишь ты. Вся горишь. И он там же. В погребе. Как две головешки в одной печи. — Она отложила коренья, сложила руки на груди. — Не мучай ни себя, ни его. Сердцу не прикажешь.

— Я замужем, — сказала Варя, и голос ее дрогнул. — Я — казачка. Он — враг. Он станицу жег. Он... он должен быть на виселице.

— Должен, — согласилась Марфа. — Но ты его держишь на цепи. И кормишь. И раны лечишь. И по ночам не спишь. — Она помолчала, и лицо ее стало серьезным, почти суровым. — Скажу тебе, Варвара, как есть. Не суди меня, я старая. Но вижу то, что вижу. Он — врагами паленый. Золой от него пахнет. Кровью. Местью. Но в нем есть и другое. То, что ты разглядела. Может, потому и держишь.

— Что? — прошептала Варя. — Что в нем?

— Такая же тоска по воле, как в тебе, — сказала Марфа. — Такая же сила. Такая же гордость. Вы оба не для клетки. Только ты в золотой клетке сидишь, а он — в железной. И тянетесь друг к другу, потому что вместе — воля.

Варя закрыла лицо руками. Плечи ее вздрагивали, но она не плакала — не умела. Марфа молчала, давая время.

— А если узнают? — спросила Варя, не поднимая головы. — Если батька вернется? Если Григорий?

— Узнают, — спокойно сказала Марфа. — В станице языки длинные. Уже шепчутся. А вернутся — сами увидят. Но сейчас не об этом думай. Сейчас о том, что у тебя внутри. С ним или без него — тебе жить. С этим огнем или без.

— Я не могу без него, — вырвалось у Вари, и она сама испугалась своих слов. — Не могу, Марфа. Я пробовала. Три дня не ходила — и не спала, не ела, не жила. Я как будто сама себя в погреб заперла. И ключ выбросила.

Марфа вздохнула, покачала головой.

— Ступай, — сказала она. — Ступай к нему. И не терзай себя. А что будет — то будет. Судьбу не объедешь.

Варя поднялась. Постояла, глядя на старуху, потом шагнула к двери.

— Марфа, — сказала она уже на пороге, — вы никому?

— Я немая, — усмехнулась Марфа. — Для чужих. Ступай.

Варя шла к погребу, и ноги несли ее сами, быстро, будто боялись, что она передумает. Сердце колотилось где-то в горле, в груди было жарко, хотя утро стояло холодное, с первым инеем на траве. Она не оглядывалась по сторонам, не слушала, что шепчут за спиной. Она видела только погреб.

У крышки остановилась. Перевела дыхание. Руки дрожали, когда она откидывала засов. Потянула железную скобу — тяжелая крышка со скрипом поднялась, и из черного провала пахнуло сыростью, землей и им — горьким, терпким запахом, который она уже научилась узнавать с закрытыми глазами.

— Ахмат, — сказала она в темноту. — Я спускаюсь.

Внизу было тихо. Только цепь звякнула, когда она ступила на первую ступеньку. Варя спускалась медленно, давая глазам привыкнуть к темноте. Факел она не зажгла — не хотела света. В темноте легче было говорить.