Книга Дочь Атамана, страница 22 – Елена Анохина

Варя спускалась в погреб каждый день.

Она не давала себе отчета, зачем это делает. Утром она просыпалась с мыслью, что сегодня не пойдет. Что она прикажет Дуняше носить еду, что запрет крышку на засов и выбросит ключ в колодец. Что она будет заниматься станицей — обгоревшими домами, голодными детьми, тревожными дозорами. Что она забудет про черные глаза, про низкий голос, про руки в кандалах, которые тянутся к ней из темноты.

Но к полудню ноги сами несли ее к погребу.

На седьмой день он сказал то, что перевернуло в ней все.

Она пришла, как всегда, с узелком. Он сидел у стены, глядя в одну точку, и не обернулся, когда заскрипели ступени. Варя опустилась напротив, положила еду, зажгла факел.

— Сегодня холодно, — сказала она, чтобы что-то сказать. — В степи ветер, снег скоро.

Он молчал. Потом поднял голову, и Варя увидела в его глазах что-то новое. Не злость. Не горечь. Тяжелую, выстраданную правду.

— Твоя станица — труха, — сказал он глухо. — Гнилая, как осенний лист. Ты думаешь, я просто так пришел жечь? Думаешь, мне ваши хаты нужны были? Ваше барахло?

Варя напряглась.

— А зачем?

— За родичей, — выдохнул он. — Твой атаман, Глеб Корнилов, год назад ходил с отрядом в горы. Наводил порядок, как он говорил. А на самом деле жег аулы. Мой аул спалил. Отец мой в том пожаре сгорел. Мать с младшими детьми в горы ушла, замерзла по дороге. Я остался и брат мой. — Он посмотрел на Варю, и в глазах его горело такое, от чего ей захотелось отшатнуться. — Мы мстили. За отца. За мать. За братьев. За сестер. И ты, Варвара, — ты его дочь. Мы с тобой одной крови.

— Не смей! — Варя вскочила. — Не смей так говорить! Мой отец — казак, атаман, он защищал свою землю!

— А моя земля? — Ахмат дернул цепь, и железо лязгнуло о камень. — Моя земля — она что, хуже? Мои люди — они что, звери? Вы пришли к нам с шашками и огнем, вы нас жгли, вы нас убивали, а когда мы ответили — вы назвали нас бандитами! — Он замолчал, тяжело дыша, и добавил тише: — Мы с тобой одной крови, Варвара. Оба воины. Оба знаем, что такое терять. Оба не хотим быть в клетке. Только твоя клетка — золотая, а моя — железная.

Варя стояла, вцепившись в факел, и не знала, что ответить. Внутри все кипело — гнев, боль, стыд, что-то еще, неразборчивое, что поднималось из самой глубины, где она прятала правду о себе.

— Я не верю тебе, — сказала она, но голос ее дрогнул.

— И не надо, — ответил он, отворачиваясь. — Верь или нет — это не меняет правды.

Она ушла, не оглядываясь. Но слова его застряли в ней, как заноза.

На следующей день она принесла книги.

Их было немного — несколько старых томов, которые остались от отца: Библия, жития святых, потрепанный томик Лермонтова и толстый фолиант с казачьими былинами. Варя выудила их из сундука, где они пылились годами, и спустилась в погреб.

— На, — сказала она, бросая книги на земляной пол. — Читать умеешь?

Ахмат посмотрел на книги, потом на нее. В глазах его мелькнуло удивление, быстро сменившееся насмешкой.

— Думаешь, в горах только баранов пасут? — спросил он. — Мой отец грамоте нас учил. Я читаю. И пишу. И по-русски, и по-своему.

— Тогда читай, — сказала Варя. — В темноте глаза сломаешь, а мне живой пленник нужен.

Она пододвинула факел поближе. Ахмат взял томик Лермонтова, полистал, нашел «Мцыри». Варя села напротив, поджав ноги, и в погребе повисла тишина, нарушаемая только шелестом страниц и треском факела.