Книга Дочь Атамана, страница 12 – Елена Анохина

«Боится», — думала Варя. — «Все они боятся. А я?»

Она не знала, боится ли. В груди было пусто и холодно. Не страх — ожидание. Такое же, как перед ударом шашки, когда клинок уже занесен, но еще не опущен, и время тянется бесконечно долго, и ты слышишь биение собственного сердца, и мир сужается до одной точки — туда, где сейчас будет смерть.

Варя встала, подошла к окну, распахнула ставни. Ночной воздух пах полынью и сухой землей. Где-то далеко, за Доном, брехала лисица — отрывисто, тревожно. И вдруг — тишина. Лисица замолчала. Собаки не откликнулись.

Варя замерла.

Она не слышала топота. Не слышала криков. Но что-то внутри нее — то самое чутье, которое передалось от отца, от деда, от всех казаков, что веками сторожили эти степи, — вдруг взвыло, забилось, закричало: опасность. Смерть. Беда.

Она схватила шашку, винтовку и босиком вылетела во двор.

Дозорная старуха, Марья-хромоножка, которую Варя поставила на колокольню, ударила в рельс слишком поздно. Один удар — короткий, дребезжащий, — пронесся над станицей, и тут же оборвался, захлебнулся в треске выстрелов и диком, зверином крике.

— Вставай! Встава-а-ай! — заорала Марья, но голос ее потонул в грохоте.

Варя выбежала за ворота и увидела, как с южной стороны, от Дона, в станицу врываются всадники. Их было много — десятки, может, полсотни, — они неслись по улице, размахивая шашками и факелами, и тьма вокруг них кипела, как вода в котле. Крики, выстрелы, звон стекла, лошадиное ржанье — все смешалось в один сплошной, оглушающий гул.

Первая хата на въезде вспыхнула мгновенно — сухое дерево занялось как порох, и оранжевое пламя взметнулось к небу, осветив улицу жутким, пляшущим светом. Варя увидела их лица — злые, перекошенные, с горящими глазами, — и поняла: это не красные, не белые, не зеленые. Это просто сброд. Грабители. Убийцы. Те, кому нечего терять.

— К оружию! — закричала Варя, и голос ее, вопреки всему, прозвучал громко и ясно. — К оружию, казачки! К церкви! Ко мне!

Она рванула обратно во двор, на ходу выхватывая наган. Федора Петровна стояла на крыльце, белая как полотно, крестилась трясущимися руками.

— В подвал! — рявкнула Варя, даже не взглянув на нее. — Живо! И не выходить, пока не скажу!

Свекровь замерла, глядя на нее расширенными глазами, и Варя вдруг с ужасающей ясностью поняла, что эта женщина, которая два месяца учила ее быть покорной снохой, сейчас просто не понимает, что происходит. Она слишком стара. Слишком напугана. Она умрет, если ее не вытолкнуть.

— Федора Петровна! — Варя схватила ее за плечи, встряхнула. — В подвал! Сейчас! Детей собирай! Бегом!

Старуха дернулась, кивнула и, спотыкаясь, побежала в дом. Варя рванула к воротам, где уже собирались женщины — те, кого она учила. Дуняша с винтовкой, бледная, но сжавшая зубы. Аксинья с топором. Матрена — с вилами. За ними — другие. Десять, пятнадцать, двадцать. Их было мало. Слишком мало.

— К церкви! — скомандовала Варя. — Там стены крепкие. Дед Еремей с мужиками на колокольне. Прорвемся!

Они побежали по улице, а вокруг уже полыхало. Вторая хата, третья, четвертая — пламя перекидывалось с крыши на крышу, и воздух раскалился, стало трудно дышать. Варя бежала первой, с шашкой в одной руке и наганом в другой, и в голове было только одно: успеть. Успеть занять оборону. Успеть спасти людей. Успеть.